С тем же пароходом пришло и другое — телеграмма, принятая в нейтральном Чифу и довезённая до крепости по воде: официальная, сухая, без единого из восклицаний, которых требовала новость. Вторая эскадра снялась с Мадагаскара и пошла на восток.

Я перечитал телеграмму дважды. Носи-Бе, уголь на палубах, лихорадка, «стоим третий месяц» — всё это кончилось; где-то в Индийском океане, за полмира, две с лишним дюжины вымпелов ложились на курс, который через два месяца или три должен был свести их с нами здесь, у Квантуна. В штабе телеграмму читали вслух, и немолодой уже писарь, тот самый, что зимой держал в кармане валериановые капли, снял очки и сказал ни к кому: «Идут, значит. Дождались». Радости в его голосе не было. Было облегчение: так вздыхает тот, кто полгода боялся, что ждать будут напрасно. То, чего вся крепость ждала полгода, как ждут весну, началось так же незаметно, как весна: не громом, а сухой строкой телеграфа.

О Ване по-прежнему не было ни слуху. Его джонки не возвращались, лавка в Чифу стояла заперта, и задаток за апрельскую муку так и висел на нём — или на мне; я не разобрал бы теперь, кто кому остался должен. Апрель приближался, а мука не шла; но теперь её мог привезти открытый порт, и это был первый апрель за год, который крепость встречала не по счёту кружек.

Про Ставрова рассказал Огарёв — из тех штабных сплетен, что доходят до отряда вернее приказов. Аркадий Петрович хлопотал о переводе. Куда — точно не знал никто; называли Балтику, называли штаб второй эскадры. Комиссии, погубившей его этой зимой, больше не было; сидеть в осаждённой крепости на пепелище своей двухлетней интриги, под начальством людей, при которых его обошли, ему было не по нутру, и он искал места там, где о зиме пятого года ещё не знают.

Я выслушал и поймал себя на нехорошем. Если слухи о второй эскадре верны и Ставров вправду выхлопочет к ней перевод, то дорога на север, которую мне теперь тралить и проходить, сведёт нас не только с Рожественским. Она сведёт и с ним. Партия, которую я считал доигранной этой зимой, имела, похоже, продолжение — на другом конце той самой воды. Я вспомнил его последние слова на крыльце штаба: «Вы дурно кончите, Андрей Николаевич». Тогда я не придал им веса. Теперь, глядя на открытое море, за которым лежала вся остальная война, я подумал, что зря.

* * *

Приказ готовить прорыв пришёл не речью и не построением.

Он пришёл работой. С утра на «Петропавловск» вызвали флагманского штурмана и командиров дозорных отрядов, и весь день штаб считал уголь, воду, снаряд и время — трезво, длинно, без единого высокого слова. На стенах висели карты, по которым ползали чужие карандаши; на столе стыл чай; кто-то диктовал ведомости угольных ям, кто-то спорил о ходе эскадры на переходе, и во всём этом не было ничего от того, чем полгода жила крепость, — от обороны, от стойки, от «достоять». Пахло не осадой. Пахло походом.