Жителей уже гнали вон. По дороге на юг, на Артур, тянулись повозки, груженные узлами; поверх узлов сидели дети. Шли пешие, несли на руках то, что успели схватить из дома. Гурты скота, брошенная мебель на обочинах, плач, крик, конский топот. Город уходил, и я входил в него навстречу этому потоку — чтобы добить то, что они оставляли.

Я разбил своих на партии и расписал каждой её работу, как расписывал комендоров по орудиям. Минёры — на пристани и молы: рвать стенки и сваи, валить краны в воду, чтоб японцу негде было ни пристать, ни выгрузиться. Команда с пироксилином — на верфь и на электростанцию. Угольные склады — поджечь; в них лежали тысячи тонн кардиффа, того самого угля, на котором японский флот будет ходить за нашими кораблями, и этот уголь должен был сгореть. Паровозы — под откос или взорвать котлы. Водокачку, мастерские, мельницу, телеграф — всё по списку, который я составил ещё ночью, на «Бобре», когда придумывал, как убить город.

И мы стали его убивать.

Времени не было совсем. Японец шёл, и каждый час придвигал его разъезды к окраинам. Я гонял партии бегом. Заложили — отбежали — рвануло — дальше. Минёры работали по пояс в воде, торопясь обрушить причальную стенку, пока с гребней не ударили. Матросы катили к складам бочки с керосином, разбивали днища, лили, поджигали и бежали к следующим. Город занимался разом в десяти местах. Дым валил такой, что мы теряли друг друга из виду и перекликались в чаду, как в тумане.

Первой ухнула причальная стенка — глухо, тяжело, и над молом встал столб воды и обломков. За ним пошли краны: подрубленные зарядами, они кланялись медленно, почти величаво, и валились в воду, задирая к небу решётчатые стрелы. Загорелись угольные склады — не сразу, а как загорается каменный уголь, исподволь, низовым злым огнём, и над городом поднялся чёрный, жирный, неподвижный столб, какого я не видел нигде и никогда. К полудню горело уже всё, чему положено было гореть, и рвалось всё, чему положено было рваться, и Дальний весь заволокло дымом так, что солнце в нём стояло бурым пятном.

Я ходил по этому и распоряжался, и голос мой был ровен, и руки не дрожали, потому что дело надо было сделать чисто, а на чувства времени не было. Но один раз, на молу, я остановился. У самой воды стоял брошенный детский башмачок — кто-то обронил, убегая. Маленький, со стоптанным задником. Я постоял над ним секунду, потом отвернулся и махнул минёрам на ближний пакгауз. Руки и теперь не дрожали — это я проверил нарочно.

Японские разъезды показались на высотах к вечеру, когда дело было почти кончено. Они не лезли в горящий город — стояли на гребнях, смотрели, как мы дожигаем то, за чем они шли. Им досталось пепелище. Чёрные стены, разбитые пристани, погнутое железо, угли вместо угля. Базы, готовой пристани под их пушки — не досталось. За это им теперь предстояло заплатить неделями возни, времени, которого у них стало меньше, а у Артура — больше.