Огонь перенесли. В ушах ещё гудело, на зубах хрустела бетонная крошка.

— К орудиям! — заорал я и не услышал собственного голоса. Люди кинулись к пушкам — стало быть, поняли и так.

Они шли по всему скату — серо-зелёные, густо, в рост. Триста шагов. Они бежали на нашу проволоку, и их было много.

Тут и началась для меня другая война, сухопутная. Бежать некуда: форт врос в гору, я врос в форт. За спиной такая же гора, наши на ней, дальше — запертая гавань. Оставалось одно: бить, пока бьётся.

— Картечью! — крикнул я. — По скату — картечью, беглым!

Шестидюймовка — не картечное орудие, картечи к ней нет. Но флотские мои зарядили сегментным, с трубкой на картечь, — и первый выстрел в упор, почти без возвышения, смёл бегущую цепь, как смахивают со стола крошки. За ним второй. Третий. Порохом несло так, что слезились глаза. Четыре морских орудия били теперь не за горизонт, а в упор, в трёхстах шагах, по живым людям. Страшнее я на этой войне ничего не делал — страшнее даже отливной полосы под Цзиньчжоу. Там я не видел лиц. Тут видел.

Японец дошёл до проволоки. Залёг под ней. Резал, рвал, накидывал доски, лез через неё под нашими пулями — и лез, и лез: сзади напирали свои, деваться ему было некуда.

Часть прорвалась. Докатилась до рва. Полезла на бруствер.

На левом фланге дрались уже на валу — накоротке, тем, что под руку: штыком, прикладом, сапёрной лопаткой, камнем, кулаком. На море враг — силуэт на горизонте, дым, всплеск. Тут враг был лицом в полушаге, чужим, перекошенным. Успей раньше него — или он успеет раньше тебя.

Я перенёс огонь в глубину — отсечь прорвавшихся от подмоги. Бил по второй цепи, по третьей, ставил поперёк ската стену разрывов, чтоб свежие не дошли. А у самой батареи дрались уже мои: комендоры побросали пушки, схватили банники, тесаки, ганшпуги — и били тех, кто долез до орудий. Один японец вскочил на тумбу крайней шестидюймовки. Его сбили прикладом; он рухнул между станком и щитом, там его и добили. Через минуту орудие стреляло снова, переступив через мёртвого.

А потом он дошёл и до меня. Двое перевалили через бруствер у крайней пушки. Комендоры были заняты — я остался с ними один на один. Я, лейтенант флота, которого учили считать дистанции да держать пеленг, а не колоть штыком.

Первого я застрелил из револьвера в упор, не успев испугаться. Со вторым вышло хуже. Револьвер дал осечку; японец был уже рядом, с винтовкой наперевес. Я успел отбить ствол рукой и ударить рукоятью в лицо. Мы покатились по дну хода сообщения.

Чем и как я его кончил, не помню. Помню: встал я, а он нет. Руки были чужие, тряслись; не сразу я сообразил, что жив. На море я убивал людей десятками — по таблице, за горизонтом — и спал потом спокойно. А этого, одного, в упор, руками, я и теперь иногда вижу.