«Только с одной», — сказал Никита утром. Несколько часов назад я улыбалась, слушая его голос, и верила, что этой единственной женщиной являюсь я. Теперь передо мной лежал документ, в котором подробно объяснялось, почему меня быть не должно.
Никита называл меня своей женщиной. Однажды — любимой. Заботился, ревновал, защищал, решал мои проблемы и без спроса перевозил вещи в свой дом. Вёл себя так, словно давно всё решил за нас обоих. Но папка оставалась на его столе.
Можно было позвонить ему прямо сейчас. Спросить, что происходило вчера в этом кабинете и какое решение он собирался принять. Никита бы ответил. Возможно, разозлился из-за прочитанных документов. Потом наверняка велел не забивать голову ерундой, сообщил, что сам со всем разберётся, и потребовал дождаться его возвращения.
А я снова позволила бы его уверенности заменить ответ. Нет. Я не собиралась спрашивать мужчину, достаточно ли хороша, чтобы он выбрал меня перед избирателями, сотрудниками и всем остальным миром. Не хотела слушать объяснения, полученные только потому, что сама нашла папку и потребовала определиться.
Если Никита действительно видел меня частью собственного будущего, он должен был решить это сам. А если ещё не решил, я не собиралась жить в его доме и ждать, пока незнакомые люди помогут ему выбрать более подходящую женщину.
Я закрыла папку и положила её на прежнее место. Несколько раз поправила, выравнивая по краю стола, пока не заметила, что пальцы дрожат.
То, что я собиралась сделать, было несправедливо. Я прочитала чужой документ и собиралась уехать, даже не спросив Никиту, что произошло в этом кабинете. Всё понимала. Знала, что должна дождаться его и поговорить. Но впервые решила быть несправедливой к нему, а не к себе.
Я любила Никиту. Именно поэтому больше не могла продолжать жить рядом, каждый день убеждая себя, что его молчание тоже означает любовь. Мне было мало. Я заслуживала не прятаться за определениями «мать ребёнка» и «моя женщина. Я заслуживала любви, произнесённой вслух. И впервые не стала ругать себя за то, что хотела слишком многого.
Я вышла из кабинета и тихо прикрыла дверь. Я не собиралась снова исчезать, менять страну или лишать Никиту дочери. Он мог видеть Алису в любое время — оставался её отцом независимо от того, что происходило между нами. Но я не могла продолжать жить в его доме и делать вид, что мы уже стали семьёй, пока в соседнем кабинете лежал план его будущего, в котором для меня не нашлось места.
Я вошла в спальню и остановилась. Пока мы гуляли, горничные успели убрать комнату. Постель была застелена, подушки лежали безупречно ровно, на прикроватной тумбочке не осталось ни стакана, ни зарядки. Исчезли все следы прошедшей ночи. Только мой телефон лежал там, куда я сама положила его после разговора с Никитой.