— Документы об отцовстве мы оформим. И если тебе необходимо соглашение — подготовим. Но не пытайся превратить происходящее между нами в юридический вопрос.
— Между нами ничего нет. Кроме Алисы нас с тобой больше ничего не связывает.
— Я тебя услышал. Сейчас я оденусь и уйду.
Я приблизился ещё на полшага. Очень хотелось стереть слёзы с её лица, прижать к себе, заставить перестать смотреть на меня так, будто я снова разбил ей сердце. Но права на это у меня сейчас не было.
— Я уйду, Катя. Но не исчезну. И больше не стану делать вид, что мне нужна только Алиса.
Она отвернулась. Я задержался рядом ещё на несколько секунд, заставляя себя не прикоснуться. Потом всё-таки отошёл.
29.
Катя
Он ушёл в спальню, а я осталась стоять у окна. Дверь осталась открытой, поэтому из глубины квартиры доносились приглушённые звуки: открылась гардеробная, зашуршала одежда, негромко звякнула пряжка ремня. Возможно, мне только казалось, что я слышу всё это так отчётливо. Просто каждый звук означал одно: Никита собирал вещи. Ещё утром его дорожная сумка стояла возле моей кровати и почему-то казалась обещанием, что он не исчезнет сразу после завтрака. Теперь он складывал туда всё немногое, что успел снова принести в мою квартиру.
Я сама попросила его уйти. И всё равно с каждым звуком из спальни желание ворваться туда и остановить становилось сильнее. Попросить остаться. Прижаться к нему и хотя бы на несколько минут сделать вид, что я не слышала ничего из того, что он сказал Кристине. И это злило сильнее всего. Не его сборы, не шорох одежды и не звук застёгивающейся сумки. А собственная готовность забыть унижение, лишь бы он снова вышел из спальни без вещей и остался рядом. Как же я себя за это ненавидела. За то, что он снова причинил мне боль, а я всё равно боялась услышать, как за ним закроется дверь. До какой же степени нужно себя не ценить, чтобы после всего произошедшего продолжать хотеть лишь одного — чтобы он остался?
Слёзы снова подступили к глазам. Я крепко зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь загнать их обратно. Нет. Хватит! Я не стану больше плакать из-за него.
Никита вышел из спальни. Я обернулась и посмотрела на него. Он уже переоделся. Свежая рубашка, тёмные брюки, часы на запястье. Пиджак переброшен через руку, в другой — дорожная сумка. Всего несколько минут понадобилось, чтобы снова превратиться в Азаматова, которого привыкли видеть все остальные. Собранного, спокойного, безупречного. Мужчину, по лицу которого невозможно понять, что он чувствует.
Только я слишком хорошо знала его лицо. Видела плотно сжатую челюсть, напряжённые желваки и глубокую складку между бровей. Двигался Никита по-прежнему точно и уверенно, но в каждом жесте чувствовалась непривычная скованность. Он почти не смотрел на меня. Лишь изредка поднимал глаза — на секунду, не дольше, — и тут же отводил взгляд. Я не знала, что скрывалось за этим молчанием. Злость, сожаление или простое желание поскорее закончить прощание и уйти.