— Это единственная разница?
— Нет. Я не исчезала из его жизни два месяца назад со словом «перенесём».
Лицо Никиты стало жёстче. Он чуть наклонился, закрывая меня от любопытных взглядов своим телом.
— Хочешь выяснить всё сейчас?
— Я вообще ничего не собиралась выяснять. Это ты не можешь пережить, что я не устроила допрос.
— Потому что знаю, что сейчас происходит у тебя в голове.
— Даже я не уверена, что хочу туда заглядывать.
— Я не виделся с ней после того, как узнал о твоём возвращении.
— Ты уже это сказал.
Его пальцы сильнее сжались на моей талии.
— Значит, услышь.
Несколько секунд я смотрела ему в глаза. Он не оправдывался и не просил поверить. Просто сообщал факт с привычной уверенностью человека, который отвечал за собственные слова и не допускал, что в них можно усомниться. И я верила. Знала, что он не лжёт. От этого ревность не исчезала, но хотя бы переставала быть настолько унизительной.
— Услышала, — тихо произнесла я.
Напряжение в его лице немного ослабло.
— Хорошо.
— Теперь отпустишь?
— Нет.
Я прикрыла глаза и медленно выдохнула.
— Почему я вообще спросила?
Из сада донёсся голос Леонида, приглашавшего гостей занять места. Никита посмотрел в сторону столов, затем снова на меня.
— Мы закончим этот разговор дома.
— Я его не начинала.
— Тем не менее закончим.
Он повёл меня к столам, так и не убрав руки с моей талии. Со стороны мы наверняка выглядели почти неприлично счастливыми: он не отпускал меня ни на шаг, я позволяла вести себя сквозь толпу и даже сохраняла подобие улыбки.
Только на большом пальце всё ещё оставался едва заметный след чужой помады, и я чувствовала его так, словно обожглась.
52.
Катя
Остаток вечера прошёл на удивление спокойно. Ксения больше к нам не подходила, Мира держалась на противоположной стороне, а Сергей уехал раньше, чем подали десерт. Никита всё время оставался рядом. Разговаривал с гостями, отвечал на вопросы, несколько раз отходил к Леониду, но его рука неизменно возвращалась на мою талию, словно Азаматов проверял, не исчезла ли я за те несколько минут, пока он смотрел в другую сторону.
Я не исчезала. Улыбалась, поддерживала разговоры и даже смеялась, когда жена одного из соседей рассказывала о скандале с дизайнером, перепутавшим оттенки итальянского мрамора. Никто из окружающих не догадался бы, что перед глазами у меня всё ещё стоял бледный след помады на щеке Никиты.
Я не спрашивала его о Ксении. Не выясняла, сколько раз она ночевала в доме, в какой комнате оставляла вещи и что именно происходило между ними на Мальдивах. Он был свободен. Я жила в Америке и не собиралась возвращаться. Всё случившееся укладывалось в простую и совершенно безупречную логику. Только логика почему-то не помогала.