Ремонт не помог. Катя исчезла из приёмной, но не из моей головы. Именно тогда, спустя неделю, я впервые назвал происходящее правильным словом. Любовь.
Не возле лаборатории. Там был страх. Панический, злой и унизительный страх потерять человека, над которым у меня никогда не было власти. Любовь я признал позже, когда Кати уже не было и контролировать оказалось нечего.
Тогда же впервые задумался, любил ли вообще Кристину. Ответ мне не понравился. Я был к ней привязан, ценил её, привык считать близким человеком. Но то, что существовало между нами, оказалось не любовью. Во всяком случае, не той, которую я узнал рядом с Катей. Вероятно, любовью я называл удобство двух подходящих друг другу людей. Из-за Кристины я никогда не сходил с ума. Не забывал работать. Не перестраивал офис, чтобы не видеть пустое кресло. Не просыпался с ощущением, что из жизни вырвали что-то необходимое.
С Катей ничего удобного не было. Она стала первой женщиной, потеря которой причинила настоящую физическую боль. Я впервые страдал и ненавидел её за это почти так же сильно, как любил.
Казалось бы, после такого открытия следовало немедленно найти Катю, прилететь и сказать всё, чего она не услышала в Москве. Я не сделал этого. Я мог найти её. Одного звонка хватило бы, чтобы узнать адрес и новый номер. Не нашёл. Следующие два с половиной года делал всё, чтобы снова не произносить слово «любовь» даже самому себе. Работал, встречался с другими женщинами, возвращался в пустой дом и убеждал себя, что Аверина осталась в прошлом. Она не осталась. Ни на один день. Я не переставал её любить. Я просто снова назвал любовь другими словами: сожалением, злостью, привычкой, незакрытым вопросом.
А потом увидел её в детском магазине. Сначала только светлые волосы. Узнал раньше, чем она повернулась. Вокруг были люди, камеры, журналисты, но всё исчезло в ту секунду, когда я понял, что передо мной действительно она. Я тогда не знал, что Катя уехала от меня беременной. Не знал, что потерял не только любимую женщину. Но одно знал уже давно. Единственной женщиной, которую я действительно любил, всё это время оставалась Аверина. И два с половиной года назад я потерял её не потому, что она потребовала слишком многого. Потому что сам оказался слишком трусливым, чтобы произнести несколько простых слов.
Трёх недель хватило, чтобы мой дом изменился до неузнаваемости. На лестнице появились игрушки, в гостиной постоянно работали мультфильмы, а заяц Алисы перемещался по этажам совершенно непредсказуемо. Рядом с моими документами теперь легко можно было обнаружить поильник, Катя оставляла чашки где попало, и впервые за много лет я возвращался не в пустой тихий дом, а к ним.