— Какой откат, у него инсульт! — начал спорить второй.

Я смотрел на эту сцену без малейшего удивления. Типичные людишки, столкнувшиеся с тем, что не вписывается в их уютные протоколы: суета, бесполезные крики, тыканье пальцем в небо.

Я стоял над умирающим стариком и считал в уме с холодным расчётом мясника.

Двадцать три процента — это семь спокойных дней, или даже восемь, если повезёт. Если выложить силу на спасение этого деда, уйдёт пять процентов минимум, а то и все десять.

Но дед практически труп, и это в плюс. Чем ближе пациент к концу, тем гуще благодарность и тем щедрее выплата: при удаче выйдет пятнадцать процентов чистой прибыли, а то и все двадцать. Риск оправдан.

Решение было принято, и я перестал быть наблюдателем.

Одним движением растолкал окруживших старика зевак — никого не просил расступиться, шёл вперёд, и они разъезжались сами, как вода перед носом корабля.

Некоторые недовольно загомонили, но, наткнувшись на мой взгляд, почему-то осеклись и попятились.

Я опустился на одно колено рядом с телом.

— Назад! Все назад! Дайте ему воздуха! — мой голос прозвучал твёрдо и властно.

Лекари из клиники обернулись, готовые возмутиться, и тоже умолкли, услышав голос человека, привыкшего распоряжаться.

Я закрыл глаза, и мир мгновенно изменился: цвета пропали, звуки заглохли.

Мои некромантские силы, оттачиваемые десятилетиями разборки тел по косточкам, наложились на базовые навыки лекаря этого мира. Сама некромантия в новом теле почти дохлая — слишком слаб сосуд, — но диагностика работала безупречно, куда лучше, чем у местных лекарей, за чьей работой мне доводилось наблюдать.

Мир потерял краски, превратившись в подобие полупрозрачного рентгеновского снимка: я видел кости, органы, кровеносную систему — и нашёл проблему.

Прямо в коронарной артерии, питающей сердце, застрял крошечный, но смертельный сгусток, перекрывший доступ крови, — сердечная мышца уже подъедала себя кислородным голоданием.

Идиоты. Один кричит про магический откат, второй про инсульт — а простейшую причину никто из них не видит. Я же различал её так же отчётливо, как трещину на черепе, лежащем на моём прежнем лабораторном столе. Минута промедления — и старика забрала бы смерть.

Я открыл глаза, и мир вернул себе краски — но я уже знал, что делать.

Рука по привычке дёрнулась черпнуть холодную и послушную некромантскую силу, но я себя одёрнул: не оттуда — здесь это сработает слишком грубо, оставит следы. Для такой тонкой работы нужен другой инструмент, мне непривычный.

Я переключился на то, что в этом мире называли лекарской магией, — жалкое подобие истинной власти над плотью, но для текущей задачи в самый раз, к тому же её у меня было гораздо больше.