— Вряд ли, — бросил ему Валик и поспешно направился к выходу.

В дверях его настиг окрик полицейского.

— Погоди! Стой! Забыл спросить, а когда ты Генку фоткал?

Валик остановился. В сердце кольнуло.

— Что… значит… когда? Тогда и фоткал… Когда всё случилось.

— И что он написал, этот твой оракул?

Валик не хотел отвечать. Он понимал, что ворошить прошлое не стоит, можно запросто спровоцировать папашу и больше никогда отсюда не выйти. Запросто. Но и промолчать он тоже не мог. Конечно, когда его допрашивали (в присутствии родителей и психолога), он ни о какой программе не упомянул. Логично же? Если бы он хоть заикнулся о ней, скорее всего, его бы ждала психбольница со всеми вытекающими.

— Там была фотка спортзала… этот турник… и дата со временем…

— Какая дата? — подполковник сделал шаг вперёд, чтобы лучше слышать, что ответит Валик. Лицо его было предельно серьёзно.

Валик чувствовал спинным мозгом, что ступает по тонкому льду. По слишком тонкому льду.

— Пятнадцатое мая. Одиннадцать двадцать два утра.

Губы Куроносова зашевелились. Валик понял, что тот произнёс, как бы на вкус попробовал это число и время… Скулы мужчины напряглись.

Потом он медленно повернулся к окошку.

— Слышь, Леонтьев… — увидев, что дежурный разговаривает по телефону, он махнул рукой, потом хлопнул в ладоши и рассмеялся — громко, раскатисто, как смеются люди, с плеч которых упало огромное нервное напряжение.

Валик отступил ещё на шаг, готовый броситься наутёк в любую секунду. Это был нервный срыв, классический нервный срыв. И дальше могла последовать стрельба. Да что угодно могло последовать.

— А здорово ты меня напугал! Ну малой… — полицейский оперся руками о колени, пытаясь справиться со смехом, но ему это плохо удавалось. Крупное тело сотрясала частая дрожь. — Господи… нет, кому скажи, не поверят! Обвести вокруг пальца начальника полиции… это ж надо! Генке расскажу, он упадёт!

Красное лицо Куроносова повернулось к Валику.

— Ладно, иди давай! Фотку можешь себе оставить на память… Ах-ха-ха… нет, я не могу больше…

Валик, остолбенев, не мог поверить своим ушам.

— Что… что вы сказали?

— Иди, давай! Ой, умора! Нет, ты слышал, Леонтьев… А е-мае, всё говорит…

— Генке расскажете? Какому Генке?

Вероятно, мужчина сошёл с ума, — подумал Валик. Он сошёл с ума и… сейчас всё возможно. Он в невменяемом состоянии. Это очень опасно.

— Вы только не волнуйтесь так… — промямлил Валик.

— Я? Да чего мне волноваться, если вся эта твоя херня — полная чушь! — и полицейский снова начал смеяться, уже задыхаясь, и эти короткие громкие выплески воздуха из его лёгких пугали сильнее любых пистолетов и гневных тирад.