Я говорила, не отрывая взгляда от его лица. Я видела, как он замирает, как его глаза расширяются. Этот случай действительно должен был произойти. В романе о нем упоминалось вскользь, как об одном из эпизодов, подточивших авторитет отца перед тем, как грянул крах.
— Еще, — продолжала я, не давая ему опомниться. — Твой старший брат, дядя Миша. Через два месяца у него случится инсульт. Не сильный, но он на время потеряет речь. Врачи скажут, что это следствие гипертонии и стресса из-за проблем на бирже. Но настоящая причина будет в другом. Он тайно, уже полгода, принимает нелегальный усилитель дара, чтобы сохранить контроль над семейным советом. Препарат вызовет необратимые изменения в сосудах головного мозга. После инсульта он выйдет из дела, продав свою долю в «Захаро-Медикал» анонимному покупателю. Через год станет известно, что этим покупателем была подставная фирма, связанная с холдингом Воронова.
Николай вскочил с кресла. Он прошелся по кабинету, его шаги были резкими, нервными. Он подошел к окну, отвернулся, стоя ко мне спиной. Его плечи были напряжены.
— И наконец, самое личное, — сказала я совсем тихо. — Ты хранишь в нижнем ящике своего рабочего стола в больнице маленькую шкатулку из черного дерева. В ней — серебряный медальон с портретом молодой женщины. Это та, с которой ты познакомился в академии, до встречи с мамой. Она умерла от редкой формы магической лихорадки на последнем курсе, у нее не было денег на хорошего лекаря. Ты никому никогда о ней не рассказывал. Именно из-за неё ты решил стать обычным лекарем, лечить всех, независимо от их статуса.
Он обернулся. Лицо его было искажено такой болью и таким потрясением, что мне стало физически тяжело смотреть на него. В его глазах стояли слезы, которые он не позволил себе пролить.
— Зачем? — вырвалось у него хрипло. — Зачем ты всё это рассказываешь мне? Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты мне поверил, — ответила я просто. — Потому что мне нужен союзник.
Николай Захаров сидел, опустив голову. Плечи его слегка содрогались. Когда он поднял лицо, на щеках блестели следы влаги, которую он даже не пытался скрыть. В его глазах не было страха или отвращения. Там была боль, бесконечная, глубокая боль отца, который только что услышал исповедь о будущих страданиях своего ребенка — страданиях, которые уже произошли в каком-то ином потоке времени.
— Боже мой, Вика… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Что они с тобой сделали? Что он с тобой сделал?
Он говорил не о магах или артефактах. Он говорил об Александре.
— Он сделал то, на что был способен, — холодно ответила я. — А я позволила ему это сделать. Потому что была глупа и слепа. Но теперь я здесь. И я не намерена повторять прежних ошибок.