Поставил на печку консерву — прямо в железной банке, как делают те, кто не привык церемониться. Подвинул мне кружку.
— Чай?
Я кивнула. Даже просто держать теплое было приятно.
Мы ели молча. Галеты крошились, тушёнка пахла мясом и перцем. Ничего особенного — просто еда, но на душе стало спокойнее.
Волков поднялся, подошёл к печке и подвинул ближе к огню мою куртку — аккуратно, чтобы не подпалить.
— Надо просушить, — сказал коротко. — Влажная. Ночью холоднее станет.
Я только сейчас поняла, что ворот и рукава промокли насквозь.
— Спасибо, — пробормотала я, и это прозвучало эмоциональнее, чем хотелось.
Он не ответил. Только на секунду задержал взгляд на моих руках — проверил, перестали ли дрожать.
Снаружи ветер ударил сильнее, и стенка дрогнула. На секунду мне показалось, что сторожку качнуло. Волков даже не повернул головы — только на мгновение напряглась челюсть.
— Часто так? — спросила я, чтобы не слушать, как воет за дверью.
— Бывает, — протянул он. — В этом месте всякое случается.
Я отпила чай. Горло обожгло, и от этого стало легче дышать.
— На базе… — начала я и остановилась. Не хотелось снова спрашивать про «технику», «утром», «не раньше». Это всё уже было сказано.
Он сам продолжил, будто услышал сквозь паузу.
— Утро — это условность. Если не уляжется, никто не приедет. Придется нам ждать тут.
Я посмотрела на лежанку у стены. Широкая, деревянная, с тонким матрасом и серым одеялом. Одна.
Волков заметил мой взгляд.
— Вы ложитесь, — сказал он. — Я посижу.
— По очереди, — напомнила я.
— По очереди, — согласился он спокойно, словно устал со мной спорить.
Молча снял с гвоздя старую, но сухую телогрейку и бросил её на спинку лежанки.
— Подложите под спину. От стены тянет.
Я хотела возразить, что не мёрзну, но холод уже поднимался по позвоночнику.
— Спасибо.
Он кивнул, как будто это была не забота, а соблюдение инструкции.
Я подошла к лежанке, села, не решаясь прилечь. Слишком странно: крохотная сторожка, чужой мужчина, ветер, который хочет сорвать крышу.
— Дома… — произнес вдруг Волков. Не вопрос, а слово, которое могло означать всё что угодно.
Я подняла на него глаза.
— Что дома? — уточнила я.
Он смотрел на стол, на коробку, на кружки. Не на меня.
— Переживают? — спросил ровно.
В горле застряло злое: «это не ваше дело».
— Дома сейчас каждый сам за себя, — ответила я и отвернулась.
Он молчал на секунду дольше обычного.
— Понятно, — произнес наконец, и это прозвучало хуже любого «сочувствую».
Тишина снова вернулась. Печка треснула поленом, как щелчок.
Я посмотрела на него и вдруг поймала себя на вопросе, который не должен был возникнуть здесь, в сторожке, среди снега и ветра.