Он чуть прищурился. Я продолжила:

— Школа вообще вещь прекрасная. Пока не превращается в религию, запрещающую живым работать с живым городом. Мой проект можно критиковать. Нужно критиковать. Но критиковать финальную концепцию, а не украденные рабочие материалы, выдернутые из процесса и слитые в канал с анонимными инсинуациями о «жене девелопера». Если мы обсуждаем профессию, давайте обсуждать профессию. Если мы обсуждаем страх перед конкуренцией, тогда, наверное, нужен другой зал.

Тишина стала звонкой.

Самарин побледнел не сильно. Он был опытен и хорошо держал лицо. Но я увидела. И ещё я увидела кое-что важнее: люди в зале начали поднимать глаза. С интересом. Не с жалостью. Не с снисхождением. С уважением.

После дискуссии ко мне подошли сразу трое — историк, редактор профильного издания и архитектор, которого я сама когда-то читала с благоговением. Последний сказал:

— Хорошая работа. И проект, и выдержка.

Это была одна из тех фраз, после которых ты потом можешь три часа ехать по пробкам и всё равно улыбаться как идиотка.

Когда я вышла на улицу, Демид уже ждал у машины. Стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на меня так, будто на его глазах только что кто-то запустил в космос личную планету.

— Ну? — спросила я, подходя.

Он выдохнул. Почти с облегчением.

— Я, кажется, только что заново в тебя влюбился.

— Поздравляю. Это уже входит в твою вредную привычку.

— Ты была... — Он качнул головой, подбирая слово. — Не знаю. Опасная. Красивая. Умная. Такая, что мне хотелось и хлопать, и утащить тебя домой, пока никто не передумал.

Я рассмеялась. Громко. Облегчённо. До слёз.

Потому что иногда победа — это не когда враг повержен.

Иногда победа — это когда ты стоишь посреди собственной жизни и впервые не хочешь извиняться за то, что заняла в ней место.