Ответ пришёл неожиданно ясно.
— Потому что без тебя дома нет, — сказал я. — Есть здание. Дети. Персонал. Расписание. А дома нет.
Она смотрела прямо на меня, и я видел, как в ней идёт борьба. Не красивая, не романтичная. Настоящая. Там сталкивались гордость, обида, любовь, недоверие, память, усталость и, наверное, ещё что-то, о чём я не имел права даже догадываться.
— Ты изменял мне, — сказала она тихо.
— Да.
— Ты врал.
— Да.
— Ты унизил меня.
Я сглотнул.
— Да.
— И теперь приехал за мной под красивым дождиком, чтобы что? Чтобы я растаяла?
— Нет, — ответил я. — Я приехал, потому что если не приеду, потом всю жизнь буду знать, что даже не попытался.
В этот момент на мою щёку упала первая капля дождя. Потом вторая. Потом ещё.
Алиса подняла голову к небу.
— Прекрасно. Конечно. Даже погода решила поучаствовать в драме. Сейчас, наверное, ещё скрипка из кустов вылезет.
Я невольно усмехнулся. Слабо. Но впервые за несколько дней по-настоящему.
— Если вылезет, я её куплю и сожгу.
— Вот за это я тебя иногда и любила.
Иногда.
Прошедшее время.
Но всё равно — любила.
Я сидел под начинающимся дождём, промокал вместе с дорогим пиджаком, своими представлениями о достоинстве и остатками самоуверенности и внезапно понял: если мне придётся просидеть здесь весь день, ночь и ещё неделю, я просижу. Потому что впервые за много лет вопрос стоял не в том, сколько это стоит, а в том, готов ли я заплатить по-настоящему.
А я, похоже, наконец был готов.
Продолжаю в том же тоне и ритме.
Глава 9
Глава 9
Алиса
Если бы кто-то сказал мне год назад, что однажды я буду стоять у окна маминого дома и смотреть, как мой почти бывший муж мокнет под дождём на деревянном крыльце, а мама за моей спиной скажет: «Ну и долго ты собираешься мариновать этого лося?», — я бы решила, что у человека перегрев. Но жизнь, как выяснилось, сценаристка с очень чёрным чувством юмора. Она любит такие сцены: чтоб мужчина, который привык одним звонком сдвигать города и контракты, сидел в чужом посёлке, в дорогом пиджаке, промокал до нитки и выглядел так, будто его не просто бросили, а впервые заставили почувствовать последствия собственных решений.
Я стояла у окна, держала в руках чашку уже холодного чая и пыталась не дышать слишком глубоко. Потому что чем глубже я дышала, тем больше во мне поднималось то самое опасное женское чувство, которое лучше бы запретить законом. Жалость вперемешку с любовью. Самая разрушительная смесь на свете. Именно на ней женщины десятилетиями прощают то, что не следовало бы даже обсуждать.
— Он же простудится, — сказала мама, заглядывая через моё плечо.