— Пусть.

— А потом сдохнет.

— Не преувеличивай. У него слишком дорогое здоровье.

Мама фыркнула.

— Всё шутишь. Значит, не отлюбила.

Я промолчала. Потому что в этом и была вся проблема. Я не отлюбила. Хотела бы — но нет. Любовь вообще невероятно тупая субстанция. Её можно оскорблять, унижать, морить голодом, обкладывать фактами, как налоговая обкладывает штрафами, а она всё равно где-то внутри шевелится, как идиотка, и спрашивает: «А вдруг?» Хотелось выдрать из себя это «вдруг» с корнем.

— Алиса, — мягче сказала мама. — Я не призываю тебя падать ему на шею. Но мужик, который приехал сам и сидит там под дождём, либо очень хорошо играет, либо ему реально крышка без тебя.

— Мам, он не актёр. Он собственник.

— Одно другому не мешает.

Я усмехнулась. Это правда. В Демиде было слишком много хозяина, слишком много человека, который привык считать своим всё, во что однажды вложился: бизнес, дом, людей, пространство, решения. Меня. Вопрос в том, где заканчивается собственничество и начинается любовь. И начинается ли вообще, если до этого мужчина успел сходить налево, нахамить и организовать тебе психологический нокаут фразой про ноль.

Но я всё равно смотрела на него. На то, как он сидит, чуть ссутулившись — непривычно для него, — как намокли волосы, как потемнел пиджак, как он упрямо не двигается с места. И вспоминала.

Нашу первую встречу на стройке. Как он тогда стоял среди касок, бетона и мужиков с лицами, будто их воспитали ломом и матом, и смотрел на меня так, словно внезапно обнаружил в смете живого человека. Как я спорила с прорабом из-за оконных проёмов, а Демид потом спросил: «Ты всегда так разговариваешь с идиотами?» Я ответила: «Только если у них есть власть». Он рассмеялся. Потом привёз мне кофе. Потом начал за мной охотиться так последовательно, что у меня не осталось шансов притворяться равнодушной. Я влюбилась не в олигарха. Я влюбилась в мужчину, который слушал меня, видел меня, хотел меня так, будто я была не красивой мебелью, а пожаром.

А потом он сам же и затушил.

— Иди уже, — сказала мама.

— Куда?

— На крыльцо. А то он там сейчас в родник превратится. И мне потом откачивать вас обоих.

— Мам.

— Что «мам»? Ты взрослая женщина. Разберёшься. Только не тяни. Упрямство — прекрасное качество, пока не начинает жрать тебе жизнь.

Я ещё секунду постояла. Потом поставила чашку и взяла зонт. Хотя было понятно, что от такого дождя зонт — как пластырь при переломе. Но человеку иногда нужен предмет, чтобы чувствовать, будто он всё ещё контролирует хоть что-то.

Когда я вышла, воздух пах мокрой землёй, яблоневой корой и тем странным осенним электричеством, которое всегда почему-то отзывается у меня в груди. Демид поднял голову сразу. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, живой. Не деловой. Не стальной. Просто мужской. И от этого мне стало ещё опаснее.