— Ставр, — выдохнул он. — Боярин Ставр. Серебро его и записи ему ношу.
Я слыхал это имя. Его поминали среди первых людей города — среди тех, кто в вече садится на переднюю лавку.
Дьяк ждал, зажмурившись и дыша через раз.
Я сунул серебро ему за пазуху сам, раз уж он не брал. Похлопал по щеке, легонько, как треплют по морде смирную лошадь.
— Умница. Живи. Беги и быстро. Скоро некому тебя будет преследовать. Недолго твоему хозяину осталось.
Упрашивать его не пришлось. Он кое-как поднялся, прижал ладонью звякнувшее за пазухой серебро и канул в тёмный проулок. Только его и видели.
Я взвесил суму в руке — серебра в ней ещё хватало. Книга грела грудь.
Волк отёр обух о штанину поверженного, выпрямился.
— Имя есть. Книга есть. — Он глянул на меня. — Что теперь?
Я посмотрел на темнеющее небо. Ночь подступала, а с ней — наши часы. Где-то в этом городе Рыжий с Лыко вынюхивали Зубово логово. К утру боярин Ставр проснётся и хватится своих записей. А до утра нам надо успеть всё.
— Теперь? — Я застегнул кафтан поверх книги. — Теперь идём к Зубу. Этой же ночью.
Глава 22
К Греку мы пришли в потёмках. От Рыжего уже прибегал Ворон. Сказал, что район, где Зуб сидит, определили. Осталось место найти.
Дед открыл сам, едва Бес стукнул условным сигналом в ворота. Глянул на наши рожи, на грязь, на чужую кровь на рукаве Волка и осклабился во весь щербатый рот.
— Сладилось? — Он втянул нас в калитку, заозирался на пустую улицу. — По мордам вижу — сладилось.
Наверху, в тёплых покоях, я выложил на стол книгу.
Грек уставился на неё, как кот на сметану, но в руки не сразу взял — сперва вытер ладони о фартук, будто к святыне тянулся. Раскрыл, полистал. Губы у него зашевелились над строчками.
— Записи… — выдохнул он. — Кто платил, сколько, кому наверх. Всё тут. Боги речные… — Он вскинул на меня дикие глаза. — А имя? Имя есть?
— Ставр, — сказал я. — Боярин Ставр. Его серебро, ему и носили.
Грек крякнул, будто его под дых саданули. Потом нехорошо захихикал.
— Ставр… Ах ты ж. Я под ним полжизни гнулся. — Он прихлопнул книгу ладонью, прижал к груди, как Касим суму. — Ну, лесной. Не соврал. Принёс. Я уж, грешным делом, думал — наобещаешь с три короба да сгинешь.
— Я слово держу. Теперь твой черёд. Книга твоя. Бери и иди к своим купцам. Пусть точат ножи к утреннему вече. Поутру боярин сядет в последний раз на свою лавку — а вы ему эту книгу в рожу.
— А вы?
— А мы пошли резать пса. Нынче ночью.
Грек облизнулся, прижал книгу крепче.
— Зуба, значит. Давно пора. — Он вдруг прищурился, поскрёб щетину. — Только шумно будет, лесной, а на шум стража прибежит.