А еще через мгновение весь ночной Круг просто взорвался.
Сумасшедший, искренний, громовой смех разорвал давящую тишину. Здоровые мужики ржали как лошади, сгибаясь пополам и опираясь друг на друга. Они сбрасывали дикое напряжение, которое накопилось за этот бесконечный, безумный день. Так звучал смех тех, кто выжил всем смертям назло.
Бурилом заржал раскатистым басом, от которого затряслась его необъятная грудь. Атаман шагнул ко мне, сгреб в свои медвежьи объятия и стиснул с такой искренней силой, что мои ушибленные о потесь ребра жалобно хрустнули.
— Ох и щенок! — пробасил раскрасневшийся Бурилом прямо сквозь раскатистый смех, сдавив меня еще сильнее. — Ох, не ошибся я в тебе, Кормчий! Значит, не зря весь этот разговор затеял! Молодец!
Я, задыхаясь в его стальной хватке, изо всех сил хлопал его по широченной спине и смеялся вместе со всеми, не пытаясь сдерживать эмоции.
Этот дикий, свободный смех летел над темной речной водой, смешиваясь с вечным шумом неутомимого стрежня, и бесследно растворялся в бескрайнем лесу.
Сегодня Хлынов обрел своих истинных хозяев.
Глава 12
Нормально спать я не мог. Тело просило сна отчаянно, но ушибленные рёбра ныли при каждом вздохе. Стоило повернуться на бок, как тупая боль вспыхивала от грудины до хребта, вынуждая стискивать зубы и замирать на спине.
В шалаше пахло хвоей и сырой землёй. Гнус храпел справа с таким самозабвенным присвистом, будто он превратился в сурка с берестяной дудкой. Перевязанная рука покоилась на груди, чумазое лицо было довольным даже во сне, и я подумал, что Гнусу наверняка снится какая-нибудь байка, в которой он один побеждает трёх медведей и потом рассказывает об этом до утра. Бес лежал слева, и его я не слышал вообще. Он спал так, будто его вообще нет. Словно мертвец.
А за тонкой стенкой из лапника просыпался лагерь.
Звуки вплывали один за другим — надсадный стариковский кашель, сонное ворчание, тихий плач ребёнка и материнский шёпот, от которого плач затих. Потянуло дымком. Где-то уже развели первый костёр. Стук ложки о край котла донёсся откуда-то из-за деревьев. На перешейке уже стучал одинокий топор — кто-то из мужиков поднялся затемно, не дожидаясь команды.
Я слушал эти звуки и думал.
Две сотни душ на яру. Шалаши из лапника вместо домов, костры вместо печей, запасов — на месяц, если растягивать. Если строить так, как строили повсюду в это время, то есть на руках и спинах, мужики сорвут хребты за первый месяц. А женщины за второй надорвутся на воде, потому что таскать полные вёдра вверх по крутому склону несколько раз на дню — это каторга.