На восемнадцатом ходу я выложил карту на правую сторону. Дама черви.

По толпе пронёсся единый вздох — словно ветер прошумел листвой. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, не в силах сдержать эмоций.

— Уфф… — выдохнули сразу несколько голосов.

Я с улыбкой наблюдал за графом. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрел на злополучную карту невидящим взглядом. Лицо его сделалось пепельно-серым. Невольно я подумал, что бедный Герман из пушкинской «Пиковой дамы» выглядел куда бодрее, чем сейчас мой несчастный визави.

Внезапно граф встрепенулся, словно очнувшись от столбняка, и выкрикнул срывающимся голосом:

— Князь! Вы должны дать мне шанс отыграться!

Тишина в гостиной сделалась звонкой, как натянутая струна. Я медленно поднялся из-за стола, одёрнул черкеску и, глядя на графа сверху вниз, произнёс холодно, чеканя каждое слово:

— Во-первых, граф, я вам ничего не должен. А во-вторых, позвольте усомниться в вашей платёжеспособности.

Я выдержал паузу, давая словам упасть в эту звонкую тишину, и добавил:

— По крайней мере, до полудня завтрашнего дня.

Когда отчаяние на лице графа Гурьева достигло своего апогея, в тишине гостиной отчётливо прозвучал голос князя Вяземского:

— Князь, вы должны дать графу шанс отыграться. Я буду отвечать за него ста пятьюдесятью тысячами.

В голове у меня мгновенно пронеслось: «Значит, подстава. И кто же подставил? Сам князь Вяземский? Интересно, чьих это рук дело… Надо будет непременно раскрутить эту ниточку. За ним явно кто-то стоит».

Я поднял глаза на Вяземского, который стоял, выпрямившись, с видом человека, привыкшего, что его слово — закон.

— Князь, — произнёс я спокойно, глядя на него, — вы хорошо подумали над своим решением?

— Да, князь, решение обдумано, — ответил он твёрдо. — Надеюсь, в моей платёжеспособности вы не сомневаетесь?

Я обвёл взглядом притихших гостей. Десятки глаз были устремлены на нас. Кто-то замер с бокалом на полпути ко рту, кто-то приоткрыл рот в изумлении.

— Слово сказано, — кивнул я. — Господа, вы свидетели. — Я вновь повернулся к Вяземскому. — Играем на моих условиях. Играем с вами, князь. Ставка — двести тысяч. Согласны?

— Согласен, — ответил Вяземский, не колеблясь ни секунды.

— Прошу к столу.

Мы вновь уселись напротив друг друга. Вяземский, в отличие от Гурьева, держался уверенно, даже торжествующе.

— Колоду мне, — твёрдо сказал он, протягивая руку.

Я молча кивнул, соглашаясь. Князь взял новую колоду, сломал печать и принялся тасовать карты с той небрежной ловкостью, что выдаёт завсегдатая карточных баталий.

Гостиная вновь замерла в напряжении. Я видел, как некоторые гости вытирают платками вспотевшие лица, лбы, затылки. Такой игры, с такими ставками, в этом доме, похоже, ещё не видывали. Воздух, казалось, накалился от напряжения.