Он помолчал, словно взвешивая что-то, затем продолжил, понизив голос:

— Ещё, Пётр, хочу обратить твоё внимание, помимо Кавказа и бухарского ханства, на Дальний восток и Аляску. Особенно Аляску. Усиленно проводится мнение Нессельроде о ненужности и убыточности Российско-американской компании. Из-за нехватки финансирования Форт-Росс уже продан, после тридцати лет владения. Остался Ново-Архангельск, но дела идут совсем плохо. Признаться, я совсем не обладаю сведениями по данному вопросу. Случайно услышал в беседе с Ракитиным. С его слов, перспективы никакие: только пушнина и торговля с аборигенами.

«Золотая лихорадка, Клондайк» — мелькнуло у меня в голове смутное воспоминание из прошлого. — Хотя времени серьёзно заняться этим вопросом сейчас нет. Дальний Восток — задача куда более важная.

— Пётр, ты слушаешь меня?

— Да, Дмитрий Борисович, и очень внимательно.

— Так вот, — граф снова наклонился вперед, к свету. — Австрийский посол зачастил к Нессельроде. Он активно склоняет его подвигнуть государя на более активные действия против османов, в идеале — начать новую войну. Османы значительно усилили своё присутствие на Балканах, что сильно встревожило австрийцев. Я указал на эту интригу в своём докладе.

— Хорошо, Дмитрий Борисович, я ознакомлюсь, и мы ещё раз всё обсудим. А сейчас прошу извинить — устал, да и время позднее.

Я, переодевшись в домашнее, сидел в кресле в нашей с Катериной спальне. В последнее время мы, как сейчас водится, спали отдельно. К чему обострять и без того натянутые, хрупкие, как тонкий лед, отношения.

Дверь приоткрылась бесшумно, и на пороге возникла Катя. Она стояла, вся — сплошная струна, натянутая до предела. В воздухе повисла тишина, густая и звенящая. Мое сердце екнуло, сжавшись в каменный комок тревоги: «Что ещё? Чего теперь ждать?»

Я поднялся, чтобы спросить, но она вдруг сорвалась с места, как будто ее спустили с невидимой пружины, и бросилась ко мне. Еле успел удержать этот порыв, этот обвал. Она вжалась в меня всем телом — маленькая, дрожащая. И тут же, внезапно, сломалось что-то внутри нее. Раздался сдавленный всхлип, а потом ее прорвало — громкий, неуправляемый, по-детски беспомощный плач. Она рыдала взахлёб, захлебываясь слезами и воздухом, а ее пальцы впивались в меня, цепко, будто боясь, что я оттолкну.

Это были не просто слезы. Это вырывалось наружу все: вся немота холодных вечеров, все невысказанные упреки, одиночество на двоих в одном доме, обиды, скопившиеся, как пыль в углах. Она не пыталась говорить — слова были бы сейчас лишними, жалкими и ненужными. Она просто плакала, выворачивая душу наизнанку.