Я поморщился.

— Да ладно вам. Вы мне за это уже раз двадцать спасибо сказали.

— Не ладно, — сказал он. — Как есть, так и есть.

Мы выпили. Потом стало легче, разговоры пошли сами собой. Не такие, когда люди что-то специально выспрашивают, а нормальные — сидят мужики у костра и болтают, потому что вечер длинный. Лёха рассказал о себе первым. Как-то само получилось. Сказал, что после срочной решил не дембельнуться, а остаться в армии на сверхсрок. Я даже удивился.

— А чего так? — спросил я. — В гражданке места не нашлось?

Он пожал плечами.

— Да хрен его знает. Пока служил — втянулся. Привык. В части всё понятно: кто старший, кто дурак, кто что должен. А на гражданке… иди ищи себя, устраивайся, жильё снимай, работай за копейки. Тут хоть форма, пайка, люди знакомые. Опять же, техника мне нравится. Моторы, железки. Так и остался.

— И не жалеешь?

— Пока нет, — сказал он. — Втянулся я как-то, с Виктором Ильичом вот хорошо ладим. Если его поменяют, может и я уволюсь. Это он мне кстати остаться в армии предложил, когда я у него в части срочку тянул, так что он за меня в ответе.

Ильич тихо хмыкнул. Потом уже сам заговорил. Сказал, что ему до пенсии осталось совсем немного. Служба длинная, надоела уже местами, но бросать всё равно жалко.

— Привычка, — сказал он. — Столько лет в одном ритме живёшь, а потом бац — и свободен. И что дальше делать, пока толком не придумал.

— На рыбалку ездить, — сразу подсказал Лёха. — И за мной приглядывать, чтоб я глупостей не натворил.

— Это не пенсия, а каторга будет, — спокойно ответил Ильич.

Потом сказал, что жена у него умерла несколько лет назад. Сказал просто, без надрыва, но сразу стало понятно, что тема не из тех, о которых он любит вспоминать. Есть дочь, взрослая уже почти, учится, живёт своей жизнью. Он за неё переживает, конечно, но виду особо не показывает.

— Жениться больше не думали? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не знаю. В моём возрасте уже за бабами не бегают. Да и не до того было.

Лёха тут же вставил:

— Это товарищ полковник скромничает. В военкомате на него бухгалтерша глаз кладёт уже третий год.

— Лёха, — сказал Ильич.

— Молчу, — сразу ответил тот, но довольную рожу убрать не смог.

Ни Ильич, ни Лёха меня при этом ни о чём не расспрашивали. Вообще. Ни откуда я, ни кто такой, ни почему живу один посреди разливов, как болотный дух. И это, наверное, сильнее всего меня и подкупило. Они видели, что человек явно не от хорошей жизни здесь оказался, но не лезли. Просто принимали как есть. От этого мне самому стало как-то не по себе. Когда тебя допрашивают — это понятно. А когда не лезут, а просто сидят рядом, едят, шутят, помогают сети тянуть — тут уже сам начинаешь думать, что, может, и зря всё держишь в себе.