На второй день после обеда солнце встало злое, и мы решили до вечера никуда не дёргаться. Сидели в тени под навесом, пили чай, жевали вяленую рыбу. Лёха рассказывал армейские байки. Я тоже пару историй подкинул, но без лишних подробностей, так, больше анекдоты, которые в моей старой жизни уже обросли бородой. Но тут заходило отлично, Лёха ржал, Ильич улыбался. И всё было хорошо ровно до того момента, пока я не поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы они уезжали.

И вот тут стало совсем паршиво. Потому что одно дело — жить одному и убеждать себя, что тебе так лучше. И совсем другое — когда рядом пару дней были нормальные люди, а потом снова тишина, камыш и свои мысли по кругу.

Уезжать они собрались к вечеру следующего дня. Не в темноту, а с таким расчётом, чтобы до озера дойти засветло. Лодку подготовили, вещи уложили, остатки еды все оставили на берегу. Я ещё сунул им связку вяленых рыб и мешок раков на дорогу.

— Это лишнее, — сказал Ильич.

— Бери, — ответил я. — А то неудобно. Вы мне полсклада привезли, а я вам что?

— Ты нас уже один раз вытащил. Считай, в расчёте, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Такие вещи не считаются.

Он посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал. Взял. И вот когда уже почти всё было готово, когда Лёха пошёл к лодке проверять мотор, а Ильич остался у навеса один, я вдруг понял, что, если сейчас не скажу — потом уже не скажу никогда. Подошёл, сел рядом на скамью. Некоторое время молчал. Ильич тоже молчал, не подгонял.

— Ильич, — сказал я наконец. — Я ведь тут не от большой любви к природе живу.

— Понимаю, — спокойно ответил он.

— Нет, ты не так понимаешь. Там… история нехорошая. Очень.

Он чуть повернул голову ко мне, но по-прежнему ничего не спрашивал. Просто ждал. И тогда меня как прорвало. Не всё, конечно, подряд, без лишних красивостей. Рассказал, как есть. Про старую компанию. Про налёт. Про ювелира. Про то, что всё пошло не так, как задумывалось. Про то, что после этого город для меня стал тесным. Про ориентировку, про Петровича, про гараж, про уход на реку. И про то, что я теперь не знаю даже главного — жив тот старик или нет, ищут меня всерьёз или уже нет, и чем всё это вообще кончилось. Когда закончил, во рту пересохло, будто я не говорил, а мешки таскал.

Ильич сидел молча, смотрел куда-то в сторону воды. Потом медленно кивнул.

— Понятно.

Вот и всё, что он сначала сказал. Ни «ну ты и дурак», ни «почему раньше молчал»", ни «сдам тебя куда надо». Просто — понятно.

Потом спросил:

— Ты сам-то того старика бил?

— Нет, — сказал я сразу. — Не я, меня там вообще не было. Но легче от этого не становится.