Он продолжил про капо и солдат. Ну на самом деле, в других Семьях было не так. Часто это были обычные банды без особой иерархии. Настолько часто, что в будущем говорили, что все Семьи до Маранцано были такие, и только он все это придумал. А точнее скопировал со старой Родины.

— Мы все ведем дела, — продолжил он. — В разных городах этой страны. Так вот — в каждом городе должна быть своя Семья и только одна. В каждом, за исключением Нью-Йорка — там уже действует построенный мной порядок, и там Семей пять. Но я понимаю, что споры все равно возникнут. Так вот — все споры должны решаться только через меня — никакого самовольства. Никаких войн и никаких убийств без моего разрешения. И тот, кто нарушит этот закон, ответит лично передо мной.

Пока это звучало разумно. Ну по крайней мере не хуже, чем-то, что уже было. В общем-то, он говорил абсолютно то же самое, что собирался сказать и я сам. Разве что в моей версии вместо босса всех боссов должна была действовать Комиссия.

Может быть, так и лучше. Я подтвержу часть его реформ.

И только я об этом подумал, как Маранцано сказал то, что было неразумно.

— Каждая Семья, — сказал он. — Будет платить мне двадцать процентов своего дохода в знак уважения.

Зал среагировал — не громко, не демонстративно, но среагировал. Несколько человек переглянулись. Буккола слева от меня на секунду прикрыл глаза, кулак Капоне чуть сжался. Представляю, сколько это — двадцать процентов с дохода Чикаго. И ведь он требует не с чистой прибыли деньги, а именно с дохода.

— Не как дань, — продолжил Маранцано, кажется, не заметив этого. — Не как налог. Как знак того, что мы едины, что мы одна Организация, а не разрозненные банды с улицы, которые дерутся друг с другом из-за никчемных надуманных поводов.

— Двадцать процентов — это немало, — кто-то все-таки решил высказаться. Я повернул голову, и увидел Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Что ж, он единственный, кто открыто выразил недовольство. Кажется, это повод с ним переговорить.

— Двадцать процентов — это цена порядка, — спокойно ответил Маранцано. — Цезарь не требовал от своих легионов ничего, что было бы несправедливым. Двадцать процентов — это справедливо.

Ардиццоне замолчал. Понял, что спорить сейчас не время и не место.

Я посмотрел на Маранцано и понял, что условия нашего договора изменились. Нью-йоркские Семьи должны были платить меньше — я продавил это на собрании. А он только что похерил эту договоренность, публично. Не потрудившись даже упомянуть о том, что она существовала.

Но говорить, похоже, нет смысла, он все равно никого не послушает.