Вот ведь тварь. А вот этим он некоторых повернул к себе. Да, они еще не знали об этом, но я-то планировал вообще запретить наркоту. От запрета в своих кварталах, конечно, не так далеко и до общего запрета, но он-то, по сути, разрешил.

— Традиция — это не слабость, — все продолжал нудеть Маранцано. — Традиция — это корни. Дерево без корней может уронить даже самый легкий ветерок. Цезарь это понимал. Он не отказывался от того, что было до него — он строил на этом фундаменте новое.

Мы переглянулись по очереди с Рейной, а потом с Профачи. У Рейны на лице было выражение, которое бывает у человека, услышавшего то, что он ожидал. На лице у Профачи набухли желваки. Мы оба понимали, к чему это все идет, и что это значит.

Профачи на секунду посмотрел на меня, а потом уставился в стол, и продолжил сидеть, не поднимая взгляда. Маранцано унизил его прилюдно. Сейчас он ничего такого себе не позволял, но что будет, когда они снова окажутся наедине?

— Единство, — продолжил босс всех боссов. — Мы должны быть едины. Но единство — это не слово. Это действие. Когда каждый знает свое место, каждый выполняет свою работу, когда никто не решается отступить — тогда мы будем непобедимы. Тогда ни полиция, ни федералы, ни конкуренты не смогут нам ничего сделать. Поэтому мы будем как Рим — вечными.

Я невольно улыбнулся. Я же сам вчера пошутил про Вечный Рим, который оказался, в общем-то, не вечным. Пал первый, пал второй, третий в мое время находился в разрухе, а четвертому, как говорили, не бывать.

Как Рим, значит. Я посмотрел на Костелло, и тот прикрыл глаза на секунду.

Маранцано говорил еще минут двадцать. Про честь, про традиции, про Сицилию, про то, каким должен быть настоящий человек. Политическая программа, которую он только что высказал, перешла в проповедь. Частично в историческую справку, которая должна была занять пару минут, но началась со времен печенегов.

Но это не было разговором практичного человека о практичных вещах. Он, по-моему, просто пытался нагнать тумана, придать веса своим словам.

Но его все равно поддержат. Магаддино, Сабелла, Милаццо и еще несколько парней, которые пришли в Организацию еще с Сицилии. Старая гвардия. Они в большинстве своем кивали.

Но остальные были недовольны. Двадцатью процентами недовольны. Но молчали, смотрели в стол или в сторону.

Капоне посмотрел на меня и чуть повел плечами. Он заранее дал мне понять, что меня не поддержит. Скорее всего, он будет засылать долю, но номинально и небольшую. Не двадцать процентов, естественно, меньше. Потому что никто ведь не полезет в его книги, чтобы проверить, сколько на самом деле он зарабатывает.