— Что с девочкой? — негромко интересуется женщина.

— Устала, — коротко отвечает любимый. — Вечный бой не сделал хорошо моей невесте.

— Невесте? — поражается незнакомка, сразу же куда-то убегая.

— Сюрприз, — говорю я, поражаясь тому, как слабо звучит мой голос.

— Не то слово, — вздыхает Сережа, продолжая меня гладить.

Некоторое время ничего не происходит, мне кажется даже, что о нас забыли, поэтому прикрываю глаза, погружаясь в дрему, из которой меня вырывает совсем другой голос. Он принадлежит женщине постарше. Я открываю глаза, чтобы увидеть ту, которую созерцала на странице справочника. Это царица местная, она расспрашивает Сережу о том, что со мной. Ну и рассказывает мой любимый и о рве с трупами, и о том, что вешали, и о попытке насилия, и о войне… Спокойно, неторопливо повествует мой любимый о той войне.

— Учитывая, что одежда на вас одинаковая, вы воевали? — интересуется царица.

— Да, — кивает Сережа, умалчивая о том, какой именно для нас оказалась эта война. — Вот и устала моя хорошая, да еще и о наказаниях ваших почитала…

— Они отменены! — безапелляционно заявляет она. — Такого точно не будет! Ходить-то может?

— Пока нет, — качает головой любимый. — Но мы сейчас пойдем на ручки и отнесемся…

— Я тяжелая для тебя, — почти шепчу я, потому что говорить очень уж тяжело.

— Своя ноша не тянет, — отрезает Сережа, заставляя меня сдерживать слезы.

— Не надо, — возражает царица. — Доверишься мне, девочка?

Я осторожно киваю, через мгновение оказавшись в каких-то очень теплых, ласковых руках, отчего не могу уже выдержать и плачу. Я стараюсь сдержаться, но непокорные слезы бегут по моим щекам, при этом я не понимаю, что происходит. Мотив именно для такой истерики мне не ясен, я будто становлюсь младше, но нельзя же, я врач, я должна держать себя в руках.

— Эх, сиротинушка… — вздыхает женщина, куда-то неся меня. — Все будет хорошо, как Милалика говорит.

— Все будет хорошо, — подтверждает голос любимого. — Отдохнет моя Варенька и снова будет деток лечить.

— Вы были лекарями на войне? — с ходу интересуется царица, внося меня куда-то. Я из-за слез не вижу, куда именно, только ощущаю что-то мягкое под собой.

— До войны, — вздыхает Сережа. — Ездили на карете к больным детям и лечили их.

Царица укладывает меня на что-то вроде кровати, а я так не хочу терять тепло этих рук, что плачу уже чуть ли не в голос. Но Сережа знает, что надо делать — он гладит меня, уговаривает, отчего я успокаиваюсь. Медленно, постепенно, но успокаиваюсь. Слезы иссякают, оставляя после себя глухую тоску. Ребенок я, на самом деле, а ребенку очень нужны тепло и ласка, а не петля на шее и полный ров трупов…