Сергей

Плохо Вареньке, совсем моей родной нехорошо. Судя по тому, что я вижу, она устала, адреналин ей хорошо точно не делает, ну и качели эти постоянные. Значит, нужно полежать. Глядя на то, как она тянется к женским рукам, я понимаю: нехорошая у нас ситуация, не удержала контроль Варенька, оно и понятно, на самом деле, сиротство остается навсегда.

Находимся мы в трехэтажном доме, метрах в десяти от дворца. Уже интересно, потому как дворец ни с чем не перепутаешь. Либо собрали нас в качестве игрушек, во что я не верю, либо… либо не врут. Мальчиков, насколько я видел, отделили и куда-то увели, что, в принципе, логично. Меня не тронули, понятно почему. На разлуку Варя неизвестно как отреагирует, да и я тоже.

Женщина эта, принесшая Вареньку, уходит, а я продолжаю осматриваться, пока моя хорошая дремлет. На этот раз нас, похоже, поселили в гостинице: комната одна, обои темно-зеленые, гардины на окнах, стол, три стула, кровать, шкаф, санузел, все. Несколько лет жить в таких условиях, в общем-то, не проблема, я и не в таких условиях жил. Судя по спокойному дыханию, Варенька моя спит. Вот и хорошо, она пусть отдохнет, а я подумаю.

День сегодня настолько богат событиями, что у меня просто нет слов уже. Даже я, на самом деле, усталость чувствую и серьезную. Сейчас бы всосать чего-нибудь высокоградусного и спать, но это технически невозможно: мне сейчас двенадцать. Что будет, кстати, когда детская психика возьмет свой реванш, я представить не могу. Хорошо, если на слезы пробьет, а если на совсем другие вещи? Подготовка-то у меня о-го-го какая…

Отодвигаю тяжелые гардины, наблюдаю тренировку стражи. Что-то она мне напоминает, вот только что, не могу понять. Устал я, на самом деле, сильно устал, но расслабляться еще пока нельзя. У меня Вареньку на качелях качает, а все потому, что досталось ей намного серьезней, чем мне. Я-то что… Война — моя работа, хоть и дембельнулся, но все равно, я же офицер, а офицеров бывших не бывает. Вот Вареньку приложило так, что непонятно, как выдержала все это вообще.

— Нет! Нет! — вскрикивает любимая сквозь сон, и я спешу к ней, чтобы обнять и успокоить. Открываются такие родные глаза, сейчас полные ужаса.

— Ров приснился? — тихо спрашиваю я.

— Нет, — качает она головой, всхлипывает и начинает рассказывать.

Действительно игрались — вешали и обрезали веревку, были такие забавы у фрицев, я читал. Ну а потом и ров этот был, оказывается. Уничтожение, значит. Хотя я не помню, чтобы такое делали и со славянским населением, но, если сжигали в амбарах, почему не могли и в ров покидать? Вот и я о том же… Приснилась моей милой эпопея ее тела, значит. Странно, я считал, что такого уже не будет, давно же не было…