Я специально не брал с собой никакого оружия на тот случай, если меня всё же задержат. Про кистень рассказал тот самый каскадёр, друг Серёги. Ещё из столбика монет можно сделать кастет, расположив между ними гвозди. Монеты зажимаешь в кулаке, а гвозди выпирают между пальцами.

Аккуратно приоткрываю крышку. Вылезаю из укрытия с сумкой на плече. В перчатках и тёмной куртке.

Прокрадываюсь мимо Малькова и, улучив момент, бросаю в кусты, в сторону от себя, палку.

Мальков реагирует на шелест и трепетание листвы.

— Кто здесь?

Он лезет за пазуху, но не успевает достать ствол. Тяжёлый кистень влетает ему в колено. Потом снизу и сбоку — в челюсть. Его голова запрокидывается от этого назад. Фонарь дёргается в сторону и падает в траву.

Уж не переборщил ли я? Нет.

У Малькова стоячий нокдаун — он роняет фонарь, но не теряет равновесия. Стоит на ногах, раскачиваясь. Крепкий бес. Наверное, убил бы меня, если смог.

Хрен с тобой — живи. Лезу ему за пазуху, вытаскиваю ствол: магазин — в одну сторону, пистолет — в другую. Удостоверение забираю с собой. Пригодится потом. Его глаза всё ещё не сфокусированы. Удивляюсь своей проворности — на всё про всё ушло секунд пять.

— Знал бы ты, с кем связался, Мальков, — тихо шепчу ему на ухо. — Не провожай меня, я сам дойду.

Толкаю плечом — он теряет равновесие. Я разворачиваюсь и бесшумно ухожу в сторону станции, разбрасывая за собой острый чёрный перец.

Каждый советский школьник знает, что наши разведчики во время войны использовали махорку и перец, чтобы сбить со следа грозных немецких овчарок.

Тропинок тут немерено. Пойди разбери, где я прошёл. Слышу, как ухает сова. Ночной охотник. Интересно, что я тоже в этой роли. Только Комиссаров так не думает. Ему кажется, что я добыча.

Посмотрим, что ты запоешь, товарищ подполковник, когда не обнаружишь икон в багажнике. Они хорошо спрятаны там, где ты их никогда не найдёшь. Наверняка будут искать на соседской даче или на даче у Марго.

Во всём этом непонятно, отчего так засуетился Комиссаров и заспешил везти меня в Москву. Про иконы в багажнике он растолковал весьма грамотно — сказал, что это вещественное доказательство. Пойди докажи обратное. Я, например, точно бы не сумел убедить присутствующих в обратном.

Опустим важную деталь: я должен был откуда-то узнать про иконы. Мне всё равно там никто не поверил.

И тут я вспомнил того самого мужика, похожего на поэта Евтушенко. А ведь его рядом не было, когда мне надевали браслеты на запястья. Каналья, как же я об этом раньше не подумал?

Точно!

Комиссаров очень не хотел, чтобы этот человек видел меня и слышал мои обвинения. Почему? Кто же он такой? Похоже, что он вовсе и не Евтушенко, и совсем не поэт. Более высокое начальство? А может, родственник или друг семьи? Вдруг я всё себе надумываю, ища спасительную соломинку?