Ещё через сорок минут я отпустил «Волгу» из Управления кинофикации Совмина и сидел за рулём председательского УАЗика.

Надо сказать, что машина была в отличном состоянии — чувствовалась хозяйская рука и уход. Ни одного скрипа, ни одного лишнего звука — ни из кузова, ни из подвески.

Я пообещал председателю вернуть машину через десять дней. Теперь на десять дней Дуремар стал моим верным конём и товарищем.

Я думал, что он будет удивлён или возмущён длительным сроком. Но председатель, если и чувствовал ревность или опасение за состояние машины, то бровью не повёл.

Двигатель урчал ровно, как довольный зверь, будто и не замечая нагрузки. Я едва касался педали — и Дуремар послушно рвался вперёд, отзывчивый, будто читающий мысли.

Этот УАЗ не просто ехал — он летел, обтекая колдобины и рытвины, будто смеялся над ухабистой дорогой.

Кабина пахла кожей и машинным маслом.

Мужской, я бы даже сказал грубый характер УАЗа читался в каждой детали.

Несмотря на это, приборная панель сверкала чистотой: стрелки спидометра и тахометра будто только вчера сошли с конвейера.

Стёкла без единой трещины, даже рычаг КПП отполирован до блеска частыми прикосновениями. Я провёл ладонью по деревянной накладке руля — лак ещё не потёрся, и под ним играл тёплый узор древесины.

Подвеска работала как швейцарский механизм — ни стука, ни скрипа. Упругая.

Иногда слышались удары — только мягкие, почти бархатные, где-то далеко внизу, когда колёса перекатывались через неровности.

Машина будто парила, а не ехала. Даже на крутых виражах она кренилась с достоинством, без намёка на разболтанность, будто говорила: «Расслабься, я всё контролирую».

Дуремар был необычной расцветки. Жёлтые боковины нижней части кузова сочетались с белоснежной краской капота и верхней части.

Солнце играло на лакокрасочном покрытии — ни сколов, ни потёков, не хуже, чем на ЦКовских «Чайках».

Фары, как два круглых глаза, смотрели вперёд с уверенностью хищника.

Даже резина выглядела будто нагуталиненная — видно, хозяин не жалел времени на уход за своим Дуремаром.

Я улыбнулся. Это не просто «железо» — это машина, которой гордились. И теперь она на десять дней в моём распоряжении.

Асфальт под колёсами пел — ровный, тёплый, будто специально выглаженный для моего УАЗа.

Дуремар легко бежал вперёд, его двигатель урчал глубоко и размеренно, как довольный кот на солнцепёке.

Я опустил стекло — и сразу в лицо ударил густой, сладкий воздух, пропитанный запахом нагретой пшеницы, полевых цветов и где-то далеко, едва уловимой, горьковатой ноткой полыни.

Дорога вилась между полями, то взмывая на пригорки, где на секунду открывался вид на синеющие в дымке горы, то ныряя в зелёные тоннели, где ветви деревьев почти смыкались над головой.