Это было так близко, наполняло такими понятными, знакомыми и сильными чувствами. Приближало к смерти, возносило на пик удовольствия и сбрасывало в пустыню забвения. Опустошало. Уничтожало.
Элиз соскользнула в воду и легла сбоку, обняв израненное тело. Разрешила себе расслабиться, а теплая вода и убаюкивающая тянущая боль естественной регенерации, излучаемая донором, быстро усыпили её.
Она проснулась первой и, разбудив Кина, даже слегка расстроилась. И в то же время обрадовалась.
Кина там не было.
Во время последней экзекуции, умирая под её руками, — а Крошка и не заметила — Кин исчез. Не выдержал. Остался где-то там, вне. Нет, внутри изуродованного тела еще что-то теплилось, но этот пробудившийся обрывок сознания уже не был человеком. Вместе с потом, кровью и спермой, вместе с криком и болью куда-то вытекла важная часть личности. То, что проснулось и смотрело из ванны, тянулось и просило. Жаждало и смотрело глазами идиота, которому обещали сладость.
Элиз передернуло. Пришло время.
Ради этого она живёт и ради этого была создана.
Открыла слив, села верхом на заёрзавшее с готовностью тело и с отвращением заблокировала его. Грубо поддела кожу и вырезала полосу от плеча до локтя. И ещё. Снимала пласты мяса с груди и конечностей, плавая в кровавом мареве, держась за всё густеющий звон кровавого пульса. Раскачала, усилила… И на всплеске невыносимого шквала боли и отчаяния, полная своей и чужой жаждой, вскрыла напряженно выгнувшееся навстречу горло.
Убила.
Упала, унесенная взрывом абсолютной пустоты. Как будто умерла сама.
На время полного затмения, в беспамятстве, она перестала быть. Её душа ненадолго разлетелась в пыль, надорвавшись слишком сильным ощущением, и она исчезла из мира вслед за убитым.
Стала истинно безвольной куклой, и ничто не беспокоило её.
Это был её наркотик и её награда.
* * *
Очнулась.
Отлепилась от остывшего трупа. Сбросила свои слипшиеся от крови волосы в ванну, вызвала стюарда и заползла в душевую кабинку.
Ри убирался. Она сидела в горячей воде, а вода текла и текла… Легла на бок, обняла колени. Вяло просочилась мысль, что можно было бы утопиться, но к чему? Очередная бессмыслица.
Сконцентрировала взгляд на своем отражении в зеркальной стенке. Игрушечка. Оленьи заплаканные глазки, пухлый ротик с фигурной верхней губой. Из ночных кошмаров выплыла одутловатая морда гайдерского прихвостня, замещая её лицо.
Крошка высунула кончик языка и медленно облизала губы, повторяя жест того урода, который в гаремном саду убивал Хакисс. Втянула воздух уголком рта. Какое знаменательное отличие — слюни у неё пока не текут.