Утром прошел дождь, и воздух был напитан влагой, запахом мокрой травы и прелых листьев. Хотя какие листья в вычищенном до последнего уголка парке? Но запах гниения преследовал Крошку. Чтобы не сидеть просто так, она взяла большой бокал воды со льдом и кофе в греющейся кружке. Потихоньку посасывала то одно, то другое, разглядывая людей. За углом витой ограды клуба возвышались ворота детского городка, по которым прыгали искусственные лемуры и ползали яркие змеи, привлекая посетителей.
Разнокалиберные мамки с детьми повыползали на поверхность, как червяки после ливня. Среди мамаш Элиз зацепилась взглядом за одинокого папашу. В отличие от одетых в вызывающие расцветки мамочек, молодой отец смотрелся тускло. Некрасивый и костлявый, с длинным носом, этот мужчина никогда не привлек бы её внимание, если бы Элиз не увидела, с какой трепетной нежностью он обращается со своей двухлетней дочкой. Девочка была одета по традиции всех безумных мамаш: оборочки, рюшечки и горящие оптимизмом краски. Отец склонялся к ребенку, как истово верящий к алтарю. Элиз, неожиданно для себя сгрызаемая завистью, подсоединилась к сознанию отца и чуть не захлебнулась в океане любви, омывавшем человека. И обожженным мотыльком, подлетевшим слишком близко к опасному пламени свечи, осенним засохшим листком, оторванным от родного дерева, метнулась вон. Как устыдившийся неопытный воришка, забоявшийся наследить в храме чистой любви, выскочила из чужого сознания. Набежали слёзы, и Элиз закинула голову, разглядывая небо. Вздохнула и оглянулась. Сергею еще рано. Слёз уже не было.
Как любят говорить люди, она бы отдала всё, если бы кто-то любил её так. Если бы она могла любить кого-нибудь с такой силой. Но что она может отдать? У неё нет ничего. Кого бы она могла любить? На самом деле это её спасение, что она ни к кому так не привязана, и никто её не любит. Ни так, ни как-либо вообще… Она бы сошла с ума, охвати её такая сильная любовь, а в это время пришлось бы идти на задание. Хватит ей размолотых в пыль нервов при встречах и расставаниях с Джи. Но всё же печально, что никто её так не любит.
Элиз углубилась в свои ощущения. Она сама никогда никого не любила. Любовь не смогла бы проклюнуться через твердый щит дрессировки. Экзекутор всегда под жестким контролем Джи, или под своим собственным. И кого тут можно полюбить? Любит ли она Джи? То, что она испытывает к императору, нельзя назвать любовью. Это всё что угодно — от божественного поклонения до ужаса. Чувство вещи к своему хозяину и создателю? Она не знает таких слов и не хочет знать. Вещи не умеют чувствовать, ха! Она — загипнотизированный кролик, которому вставили ядовитые зубы, заставили охотиться и есть мясо. Она — кролик, живущий с удавом. Элиз невесело усмехнулась. Хотелось спрятаться в уютную темную норку, выстеленную теплым пухом чьей-нибудь любви. Но единственные норы, которые тут есть, давно заняты удавом. И было бы хорошо, чтобы этот удав не заинтересовался другими кроликами…