Какие такие деревенские достопримечательности показывать, которых, во- первых, здесь практически не было, а во-вторых, даже если бы они и были, то добраться до них можно было бы только вплавь?

— Где будем гулять?

— Так на лодке покатаемся, у дядьки взял, он же в МЧС работает, они объезжают территории, что подтопило.

Это было бы даже романтично, если бы не одна деталь — Федор. Да и Света боялась, что если на лодке Федор вздумает распускать руки, то начнется потасовка, и судно может затонуть под тяжестью ситуации и веса Калинкиной.

— Нет.

— Так сразу и нет?

— Да.

— Да?

— Да — это значит нет.

— Нет? Как с вами, женщинами, трудно.

Федор загляделся на то, как при езде по ухабистой дороге скачут груди Светочки, он страсть как любил вот именно такие, чтоб упругие и большие. Но эта строптивая рыжая девица, сколько бы он не старался, так и не подпускает его к этому сокровищу. Трактор вильнул, чуть не задев чей-то забор, Света закричала, вцепившись в сумку.

— Федя! Ты совсем ненормальный? Ты на дорогу-то смотри иногда!

— Я смотрю.

— Я видела, куда ты смотришь, все, дальше я сама, здесь уже недалеко.

Света спрыгнула на землю, сразу в уже подсохшую на солнце и ставшую густой грязь, пошла в сторону фермы и ее владений.

— Свет! Свет, ну ты куда? Свет!

— На работу я, не отвлекай, а то животноводу пожалуюсь.

Ну его в пень, этого Федора, пусть Варвара сама с ним возится и ходит на свидание, катается на лодочке.

Больше всего сейчас хотелось в отпуск и на море, чтоб был песок, слушать шум прибоя и чаек, а не тарахтение трактора и мычание коров.

Отпуск Калинкина не брала уже два года, хотя он был ей положен, как всем. Но работа отвлекала от всех мыслей, а животные молчали, не делали больно и не предавали.

А ее предали, ой как сильно предали. Но во всем Света винила только себя. И это она не про тот случай в конце зимы. Не про секс с откровенным голубоглазым блондином после наливки и настойки.

Тут было совсем другое.

То, от чего она убежала и спряталась так далеко, зализывая, как ободранная кошка, свои раны, было слишком личным и очень болезненным.

Света запрещала себе вспоминать. Но каждый раз в моменты тоски образы прошлого всплывали, теребили едва успевшую затянуться рану, и от них нельзя было убежать.

А вот Павел, тот самый, которого она подпустила к себе, на то время, что они были вместе, не давал вспомнить о прошлом. Это было странно. Но еще после него осталась горькая обида с таким противным послевкусием, когда тебе в детстве давали микстуру, и ты морщилась, но пила и терпела.

Павел, как и тот, другой человек, не захотел быть с ней. Разве Света может его винить, что она пришлась не по вкусу? Или что он все, видимо, испробовал, и уже брать больше было нечего.