— Я так хочу тебя, не представляешь как, мне кажется, я кончу в штаны, если только прикоснусь к твоей обнаженной киске.

— Прекрати.

— А еще я хочу ее вылизать, как ночью, только еще медленнее, пробуя на вкус, собирая всю ту сладость, что она мне даст.

— Перестань.

Светочка просила «прекратить» и «перестать», но чувствовала, как ее киска уже течет той самой сладостью, которую хочет слизать Павел. Какая же она все-таки оказалась слабая, податливая, таяла, как пломбир под июльским солнцем, и готова была сама снять джинсы, промокшее белье, лечь на пол и, разведя ноги, умолять вылизать ее.

Вот уже футболка летит в сторону, и неважно, что Соколов измазан в грязи, все, что могла, она вытерла салфетками. Лифчик летит туда же, ладони накрывают грудь, а когда набухших и таких чувствительных сосков касаются губы, Светочка стонет, трется ими сама, прося больше ласк.

— С ума схожу от твоей груди, хочу, чтобы ты ходила без всего, а я мог в любой момент целовать ее.

— Замолчи. Паша… замолчи, умоляю тебя.

— Буду говорить столько, пока ты не станешь умолять меня трахнуть тебя.

Член болезненно ныл в штанах, сочился смазкой, как же уже хотелось после драки, что была, взять главный приз, погрузиться глубоко в киску и трахать до криков и судорог оргазма Ягодки.

Соколов не мог оторваться от женской груди, мял ее, целовал, лизал соски, а Светочке казалось, что она вот-вот кончит. Низ живота стянуло, хотелось самой запустить руку в джинсы, коснуться клитора, получить разрядку.

— Пойдем, не могу больше.

— Что… что ты делаешь?

А то было непонятно, что Соколов делает, и что будет делать дальше!

«Эй, дорогая, очнись, очнись уже от этого эротического морока!»

«Давайте не будем мешать, нам так хорошо».

«Да, сейчас что-то говорить вообще бесполезно».

Внутренние голоса: совесть, разум и здравый смысл — замолчали. А Светочка была уже в комнате на стареньком диване, сама снимала с себя джинсы, белье. Облизывая и прикусывая зацелованные губы, наблюдала, как раздевается Павел. Какие у него широкие плечи, как подрагивают мышцы на животе, и как стоит огромный член.

— Подожди, подожди… хочу сама.

Ну все, это был очередной шаг в грехопадение, но оказалось, за эту ночь он был не последним.

Света сама опускается на колени, рука дрожит, касается члена, ведет пальцами по каменному стволу, сжимает его, оттягивает крайнюю плоть. Головка мокрая, размазывает по ней влагу, а ее саму колотит от перевозбуждения. Берет в рот — неглубоко, чувствуя слегка солоноватый вкус, затем глубже.

Калинкина совсем сошла с ума с этим своим деревенско-порнографическим романом. Этот мужчина очень пагубно, отвратительно-соблазнительно на нее действует. Отключается не только мозг, но и все инстинкты, лишь один — размножение — работает на двести процентов.