Отшучиваться мне было лень, но и правды о происхождении своих золотовалютных запасов тоже говорить не хотелось. По причине некоторой специфичности этой правды. И её радикальных противоречий с советским уголовным законодательством. А еще меньше я был настроен пересказывать наш разговор с тамариным директором.

— Наследство! — не вдаваясь в лишние подробности, неопределённо пожал я плечами, отгоняя неприятные воспоминания о тех, чьё бабло мне довелось унаследовать, — И к тому же в отличие от тебя я не курю! — неодобрительно кивнул я на выглядывающую из её кармана красно-белую пачку. — Ты, душа моя, бросала бы дымить! Глядишь и сама тоже разбогатеешь…

— Ага, болтай больше! — не поверила мне Тамара, — Небось предки где-нибудь при посольстве в какой-то Африке пристроились? Или они у тебя на северах пашут?

— Увы, красавица, нет у меня никаких предков! Совсем нет! — вздохнул я грустно, — И давно уже нет. С малых лет сиротствую я!

Окинув взглядом задорные формы живого препятствия, я сразу же ощутил недвусмысленные позывы лейтенантского организма. Вполне естественные, но не совсем приличные. Подавив в себе внезапно появившиеся нерабочие настроения, я деликатно обошел выпирающие из синего халата выпуклости. Здраво просчитав, что еще одну привлекательную, но всё же обременительную обузу, Боливар не вывезет. Просто напросто ни по временным, ни по нервным затратам не сдюжит. Особливо, если еще учесть, что не за далёкими горами маячит моя почетная, но оттого не менее позорная капитуляция. В кругах малодушных и ранее уже сдавшихся подкаблучников стыдливо прозываемая семейной жизнью.

— Ты когда товар принимать будешь, то кроме инструкции по сборке, обязательно опись у завскладом потребуй! — не пропуская, слегка придавила меня бедром Тамара, — Там в комплекте кроме мебели еще набор льняных скатертей и столовых салфеток должен быть! В отдельной упаковке.

Добрая женщина так и не дождавшись от меня действенной благодарности за столь дельный совет, с лёгким вздохом разочарованности отступила в сторону. А мне стало стыдно за прежде мне неприсущее и, не побоюсь этого слова, преступное бездействие. И дрогнув сердцем, я шагнул вперёд, и ласково погладил Тамару. Сначала по-братски по округлому её плечу, а потом уже и по груди. Но уже с менее платоническим настроением в трепещущем паху и пылающем сердце.

— Эх, душа моя, да кабы не был я импотентом со второго полугодия шестого класса!! Ты не поверишь! Подсекал за десятиклассницами в раздевалке, а они, кобылы здоровые, по дурной запальчивости мне все яйца отпинали! Теперь не то что женщину порадовать, а даже подрочить не могу! Больно и удовольствия никакого… — в самую последнюю секунду своего аморального падения взяв себя в руки, с трагичным надрывом пробормотал я дешевую дезертирскую отмазку.