— Я делаю ошибку! Так нельзя, — говорил я, но руки уже тянулись к ночной рубашке девушки.

Разве же в том есть какое-то предубеждение и что-то неправильное, когда мужчина хочет, а женщина о том только и мечтает?

— Иди ко мне! — сказал я, любуясь красотой и изяществом женского тела. — Не бойся! Я буду аккуратным.

— А я и не боюсь, выплакала уже весь страх, рыдая по вам, — сказала Агафья и, немедля более ни секунды, обняла меня, впившись в губы неумелым поцелуем и прижимаясь жарким от волнения и возбуждения телом.

Утро я встречал со смешанными чувствами. С одной стороны, понимал, что у меня появилась одна, может, и первая болевая точка, на которую можно будет надавливать недоброжелателям. С иной стороны, какая же приятная эта болевая точка, красивая, естественная, наивная. Ну, и только сейчас я понимаю, насколько мне требовалось оказаться с женщиной.

— Вы проснулись? — чуть испуганным голосом сказала Агафья и выпрыгнула из постели, дразня меня своими голыми ягодицами. — А я, стало быть, хотела раньше вас проснуться, да уйти. Нешто я без понятия? Всё, ухожу!

Агафья быстро надела ночную рубаху и выбежала из моей спальни. И? А как же утренние ласки, потом сложные разговоры и выяснения отношений, что произошло и к чему это должно привести? Нет, да и ладно. Но, как мужчину, меня немного задело то, что не было сказано, какой я молодец. Все мужики нуждаются в таких словах, я не исключение. Хотя, я и сам знаю, что молодец, есть же с чем сравнивать. А красное пятно на простыне говорит о том, что Агафье как раз-таки сравнивать не с чем. Может я и совершил ошибку, но здесь и сейчас, не жалею об этом. Тем более, если моя служанка так и останется в таком статусе, она же «с понятием».

Несмотря на то, что ночью я провёл неплохую кардио-тренировку, всё равно оделся в льняные штаны, обулся в полусапоги и с голым торсом выбежал во двор. Погода была не по-осеннему приятной, нехолодной, поэтому пробежка оказалась только в радость. Пробежался до конца деревни, там начиналось поле, уже подготовленное к новому году, вдоль него протрусил ещё с версту. Здесь, на небольшой поляне, провёл разминочный комплекс, после «подрался» с тенью, и отправился трусцой обратно.

— Эд! Эд! [фр. помогите, помогите]– истошный крик становился всё отчётливее по мере приближения к усадьбе.

Кричали на французском языке. И я узнал, кто это.

— Так сам же начал, — различил я голос Северина. — Я отпущу, а ты с ножом ко мне. Успокойся!

— Да что же такое? Жить мирно не пробовали? Сева, отпусти месье Милле! Живо, я сказал!

Я говорил раздражённо, более всего был зол на Северина. Если этот ухарь сейчас сломает руку моему ювелиру, то я сломаю ему голову. Северин отпустил руку француза, которую до этого перехватил на болевой приём. Каспар Милле, бывший в одних портках, стоял босиком по щиколотку в грязи. Северин был и вовсе голым, и у него кровоточил бок.