С иной же стороны — Павел Петрович, пока ещё официальный наследник, такой, судьба которого крайне неопределённа, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: «хромая утка». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так ещё и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.

Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.

Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины всё, что угодно. Наверняка он задумался о своём будущем и смог в чём-то убедить государыню. И это «в чём-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.

Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания накрыл наследника. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения у наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.

Ну, и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросит напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жёсткую опалу с лишением, может, даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, неправильно это. В любом случае — предательство и осуждение от всех сторон.

Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А ещё у Куракина долги. И чем сильнее становится очевидной более жёсткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.

Вот кого нужно в журналисты — прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, притом весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это нетрудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посерёдке, но больше всё-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.

— Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? — спросил Куракин, которому становилось всё более скучно.