— Не знаю, — сказал Пьер. — Может, Бог есть, но ему всё равно. Может, его нет. Может, мы сами Бог — решаем, кто живёт, кто умирает. — Он затянулся. — Я не верю в рай. Верю в то, что здесь, сейчас. В товарищей, в работу, в то, что могу спасти кого-то. Этого достаточно.

Рахман смотрел на него долго. Изучающе. Потом кивнул.

— Вы честный человек, Дюбуа. Редкость в нашем деле. Большинство врут себе, прикрываются идеологией, патриотизмом, деньгами. Вы просто признаёте: я солдат, делаю работу, умру на работе. Без прикрас.

— Прикрасы не спасают. Только мешают.

— Согласен.

Они курили, смотрели на город. Огни зажигались один за другим. Муэдзин начал вечерний призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный. Рахман слушал, губы шевелились — молился про себя.

Когда призыв закончился, он обернулся к Пьеру.

— Вы бывали в старом городе? В Лалбаге?

— Нет. Только на базе и в дельте.

— Надо съездить. Там форт Аурангзеба, семнадцатый век. Красный кирпич, толстые стены, история. Могольская империя строила. Внутри мечеть, гробница, сады. Красиво. Туристов мало, местные гуляют. Я с семьёй хожу по пятницам.

Француз представил — старый форт, тень деревьев, тишина среди хаоса города.

— Звучит хорошо.

— Если выживем, покажу. — Рахман улыбнулся. — Ещё есть Национальный музей. Там коллекция древних текстов, манускриптов. Санскрит, арабский, персидский. Я люблю читать старые книги. Философы, поэты. Руми, Хайям, Иқбал. Они писали про смысл жизни, смерти, веры. Актуально до сих пор.

— Вы много читаете?

— Когда могу. Книги — единственное, что держит меня в здравом уме. После смен, когда вижу трупы, коррупцию, несправедливость, возвращаюсь домой, читаю. Руми говорил: «Рана — место, где свет входит в тебя». Мы раненые, но свет всё ещё входит. Иначе превратились бы в монстров.

Дюбуа слушал, удивлённый. Рахман не был обычным копом. Образованный, начитанный, философствующий. Думающий человек в мире насилия. Редкость.

— У вас есть любимая книга? — спросил капитан.

Пьер задумался. Читал много в легионе — скука между операциями. Камю, Ремарк, Хемингуэй. Военная проза, где солдаты как он — уставшие, циничные, обречённые.

— «Прощай, оружие» Хемингуэя, — сказал он. — Там герой дезертирует, устав от войны. Пытается жить обычной жизнью, но она рушится. Любовь, смерть, пустота. В конце он идёт под дождём, один, без ответов. — Пауза. — Понимаю его. Иногда хочется бросить всё, уйти. Но некуда. Война внутри тебя, не снаружи.

Рахман кивнул медленно.

— Да. Война внутри. — Он посмотрел на свои руки — покрытые шрамами, мозолями. — Я убил двадцать три человека за карьеру. Знаю точно, считал. Террористы, преступники, один раз гуль. Все заслуживали, но я помню каждое лицо. Ночами вижу. Жена спрашивает: почему не спишь? Не говорю. Как объяснить, что мёртвые не уходят?