Нужно было выбираться из этой ямы для погребения. Но как ни пытайся карабкаться вверх, все равно возвращаешься на исходную точку, скатываясь по влажной земле. Бегом или ухватываясь за скользкие корни, но в конце концов, все равно остаешься в луже смотреть на солнце, которое еще так далеко. Следовало бы остановиться, перевести дух, а после броситься вперед с новыми силами, с уверенностью на удачный исход. Но как же тяжело взять паузу, когда за спиной клацают зубы охотничьих псов, что наконец-то поймали свою добычу. Щегол сидел на полу у комнаты Сороки и, припав щекой к двери, умолял ее выйти.

– Сорока. – Он водил пальцами по резному узору. – Выходи. Уже два часа дня. Пора вставать. – Щегол ударился лбом в дверь и прикрыл глаза. – Пожалуйста, выходи. Я знаю, что тебе тяжело, но прошу тебя, не запирайся.

Тишина. Щегол был уверен, что она проснулась по меньшей мере час назад, потому что он барабанил под дверью уже давно. Но Сорока не выходила, боясь столкнуться с реальностью. В этой реальности не осталось никого, в этой реальности она одна, как и во всех своих кошмарах. В этой реальности на них охотится тот, кто уже убил двоих из Птиц. Как бы сильно Щегол ни хотел помочь, но заставить Сороку поверить в то, что он никуда не денется, было сложно. Глухарь тоже обещал ей быть рядом, но состав Птиц изменяется по воле судьбы, и никакие клятвы не заставят ее пересмотреть свой выбор. Щегол отпрянул от холодной двери и спустился вниз. У него тоже не осталось никого, кроме Сороки, и жить в Гнезде по разным полюсам, словно друг друга не существует, было просто невозможно.

Пусть сегодня они не сделают ничего полезного. Пусть проведут целый день в Гнезде. Но если это время поможет восстановить силы и после они вернутся полными решимости, то один день не сыграет роли. Щегол бегом спустился по лестнице и, прихватив магнитофон, вернулся под дверь Сороки. Наспех вставив в него нужную кассету, Щегол сделал шаг назад, чтобы его не убило дверью.

– «Я отключил телефон, завел на восемь будильник»[10] . – Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.

Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната – это ее душа, он решил не врываться туда силой, а дождаться, когда его впустят добровольно.

– Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! – Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.