– Что тебе опять не нравится?! – Я вцепился в трубку, желая раздавить ее. – Или, может, дело не в том, какой я, а в том, что я это я? Тебе противна сама мысль, что такой человек, как я, твой сын? Сделаю тебе подарок перед выходом на волю – не буду трогать твоего любимчика. Но знай, как только ты будешь на свободе, я раздавлю его, как букашку. Хочешь, прямо на твоих глазах прострелю ему голову? Или, может, хочешь, чтобы я тебе принес ее в качестве подарка? Ты только скажи.
– Ты с ума сошел. – Гуров потер переносицу.
– Возможно, когда не останется человека, которым ты восхищался, ты наконец восхитишься мной. – Я пожал плечами и поднялся со стула. – Помни, что все это я делаю только ради тебя. Весь этот путь – он только ради тебя.
Я ушел. Следующая наша встреча случится, уже когда отец будет на свободе. Я ждал этого двенадцать лет. Я ждал момента, когда смогу стоять наравне с ним. Теперь я достоин этого, и скоро он сам в этом убедится. Он увидит разбитого и несчастного Сокола, поймет, что это моих рук дело. Гуров разочаруется в нем и провозгласит меня своим любимчиком. Спустя столько лет он увидит во мне не просто боязливого бедняка, а достойного сына, о котором можно только мечтать.
Глава 35 Гнездо …Не гляди на меня виновато, я сейчас докурю и усну – полусгнившую изгородь ада по-мальчишески перемахну… Борис Рыжий. Осыпаются алые клены
Рассвет только окрасил небо в оранжевый цвет, а электричка уже мчалась по пригорку меж золотистых полей. Вагоны были пустыми, ведь все уехали с дач в воскресенье и не стали ждать до понедельника, чтобы попасть на самую первую электричку. Два часа из трех Щегол с Сорокой проспали на плечах друг друга. А когда только что проснувшееся солнце скрылось за плотным полотном туч, стало не до сна. Прижавшись друг к другу, будто взъерошенные воробьи в мороз, они ждали окончания поездки. За окном снова замелькали индустриальные пейзажи и показались серые обрушенные дома с торчащими из пеноблоков железками. Город встретил прибывших гостей бирюзовым вокзалом, что в пасмурную погоду казался бледно-зеленым и совершенно не притягательным. Щегол посмотрел на адрес, записанный ручкой на листе бумаги. В голову невольно пробрались воспоминания о самом первом дне в Птичьем городе, когда Щегол так же стоял на мрачном вокзале с листком в руках и предвкушал, что будет ждать его впереди. Кто же знал, что через год он будет стоять уже на другом вокзале с адресом в руках, чтобы спасти тех, к кому шел как на эшафот.
Вчера они с Сорокой открыли на компьютере файл со всеми данными, которые собирал Чиж, чтобы найти его адрес и связаться с ним. Открывать документ не хотелось ни Щеглу, ни Сороке. Глупо, но это окончательно разрушало правила Сокола о полной конфиденциальности. Если раньше можно было еще сказать, что все как прежде, то сейчас будто кто-то раз за разом вспарывал кожу в разных местах. Швы, которые можно было бы наложить поверх, уже никто не снимет, и они будет напоминать о прекрасном времени, когда их еще не было. Это было похоже на прикосновение к чему-то запретному и личному, что не должно стать достоянием общественности. Сорока тоже чувствовала эту неправильность. И чувствовала сильнее Щегла. Ему даже показалось, что Сорока воспринимала этот шаг почти так же болезненно, как и распад Гнезда. Но выбора не было.