– У меня никого больше не осталось. – Она говорила шепотом, но слова звучали так громко, что хотелось зажать уши. – Мы живы, пока есть друг у друга. Поодиночке нам не жить. Если я откажусь от него, то от меня ничего не останется.
– Связали друг друга. – Он сочувственно кивнул. – С этим жить можно. Но если каждый сам на себя тянуть эту веревку будет, недолго и задушить другого. А вы тянете. Да тянете так, что задыхаетесь. Вам нужно в одном направлении тянуть, тогда и связанными проживете.
Ласточка посмотрела на Георгия Васильевича и кивнула. Она и сама думала о том, что во имя спасения Сокола пойдет за ним хоть по головам. Эта мысль бередила в ней все самолюбие и всю гордость, так что хотелось выплюнуть внутренности. Она думала, что, сделав этот выбор, уничтожит в себе все, что осталось человеческого. А что там осталось? Все, что у нее осталось, – это он. Он, который совершает безрассудные поступки, потому что слишком рано вырос. Он, которого Филин заставил стать защитником и воином, когда он должен был быть просто ребенком. Он, который все равно старается. Он, который сплелся с ней корнями до самой смерти. Сокол – часть ее самой, ее души, без которой Ласточке не прожить ни дня.
Глава 29 Гнездо …Навязали свои дневники, письма, комплексы, ветви сирени. За моею спиной у реки вы толпитесь, печальные тени. Уходите, вы слышите гул – вроде грохота, грома, раската. Может быть, и меня полоснул тонким лезвием лучик заката… Борис Рыжий. В белом поле был пепельный бал
Сорока лежала на коленях Щегла и тихо плакала. У него уже не осталось слов, чтобы сказать ей хоть что-то. Все, что он мог дать ей сейчас, – это просто возможность оплакать потерю дорогого сердцу человека. Щегол не знал, нужны ли были Сороке его пустые слова, которые ничего не меняли, или она и правда хотела тишины. Он надеялся на второй вариант. Он надеялся, что все делает правильно. Щегол не умел поддерживать людей, особенно когда ему самому нужна была эта поддержка. Он еще не успел оправиться от смерти Сизого, как день за днем его добивали новые события. Они хлестко били по щекам и не давали возможности дать сдачи. Птицы только успевали подставлять щеки и надеяться, что этот удар будет последним. Щегол пытался закрыть глаза и отмотать события обратно, представить, как поступили бы те, кто знал, что нужно делать. Но этих людей больше не было рядом, а вся ответственность, которая равно лежала на Сизом, Глухаре и Соколе, теперь рухнула на плечи Щегла. Она давила прессом на слабые плечи, ставила на колени и прижимала его к земле. Щегол был готов встать ползти, неся весь груз ответственности за чужие проступки, но только не упасть бы замертво. Он не мог позволить себе оказаться раздавленным, ведь ему под руку подвязана Сорока. Нельзя было больше позволять себе ни минуты траура, когда убийцы сняли маски и начали действовать еще более зверски.