Женщина вдруг встаёт.

—Это всё? — удивляюсь.

— Дальше машинная дойка, — поясняет она.

Доярка снимает со стены приспособление со стальными колбами и подключает его к длинной трубе, идущей через весь коровник. Молоко весело пузырится в прозрачном шланге. Корова недовольно переступает с ноги на ногу и машет хвостом.

— Василисушка, — ласково говорит доярка, — не бойся… всё хорошо… Они сначала шума боятся, — поясняет она мне. — Надои падают. Могут вообще доиться перестать. Я и приучаю потихоньку.

Она берёт низкую скамеечку и садится прямо перед коровьей мордой. Шепчет что-то. Поглаживает рогатую голову.

— А если перестаёт доиться, что будет? — спрашиваю.

— На бойню отправят, — просто отвечает Агриппина, —У других семь из десяти раздаивается, а у меня — каждая.

Корова по имени Василиса вытягивает шею и тычется мордой доярке в щеку.

— Щекотно, глупая! — хохочет та.

Вот оно. Стоп! Снято.

Уколов нарезает круги вокруг УАЗа. Увидев, что я выхожу, он кидается в коровник, как акула, почуявшая свежую кровь.

— Ну что, дед ничего не заподозрил? — спрашиваю Толика.

— Не-а, — безмятежно машет водитель, — Поворчал, что я за транспортом не слежу, и успокоился. Светлая у тебя голова, стажёр. На моей памяти, Уколыча ещё никто не укрощал.

Понятное дело, в редакционной машине ничего не ломалось. Весь план я придумал и обсудил с Толиком, пока патриарх районной журналистики бродил по полям. И совесть моя спит по этому поводу сладким сном. О таких поездках договариваются "на берегу" или предупреждают заранее.

И если ты не ставишь границы дозволенного сам, их ставят за тебя. Причём там, где ты не хотел бы их видеть.

Уколов молчит добрую половину обратного пути. Даётся ему это не легко. Неуёмная натура требует выхода.

— Снял то, что нужно? — спрашивает.

— Снял.

— Приглянулась тебе Агриппина, что ли?

— С чего это? — офигеваю от такого предположения.

— А чего тогда хвост распустил?! — старикан сверкает очками, — "Посидите в машине… так быстрее будет..." Слыхал, Толик?! Меня, заслуженного журналиста Союза за дверь выставил!

— Да я не…

— Баба она видная, — Уколову очень нравится собственная версия событий, — но ты гляди, у ней муж — моторист. Он тебя одним мизинцем размажет. На вот бутерброд, покушай… Не вести домой же…

Похоже, ветерану журналистики мы с Агриппиной кажемся одного возраста. Безнадёжно молодыми.

К редакции мы подъезжаем без десяти пять. Преисполнившись уважения, Толик подбрасывает меня до дома. Переодеваюсь и несусь сломя голову.

Николай хмуро ждёт меня у райотдела.

— Пришёл всё-таки, — говорит он.