Собрались над аэродромом на четырёхстах, в той серой мути, что стоит за полчаса до света, и пошли на запад. Шестёрка: я с Захаровым, Морозов с Тихоновым, Бабенко с Паниным. Под Бабенко и Паниным висели сотки — батарею у переправы надо класть бомбами, эрэсами такую цель не возьмёшь. Остальные шли с реактивными и пушкой. Воробьёва я оставил на земле, в запасе: пять исправных и одна моя, латаная, — вот всё, что полк давал на это утро.

Вчерашняя колонна была работой на ходу: догнал, прошёл, сжёг, ушёл. Сегодня был узел, а узел — другое дело. Узел стоит на месте и ждёт. То, что стоит и ждёт, успевает закопать зенитки и пристрелять к себе подходы. У переправы через балку немец держал батарею, к ней по сходящимся дорогам стягивал технику, и всё это надо было разбить за то время, что нам дадут, — а дадут немного, потому что ждали.

Светало, когда мы вышли к Россошке. Узел открылся с тысячи, от солнца, как я и повёл: заходить со светлой стороны, чтоб им смотреть на нас против света. Переправа, у переправы батарея — приземистые силуэты под маскировкой, по дорогам машины, повозки, тягачи, стянутые к утренней переправе. Я повёл глазом по подходам, ища, откуда встретят.

У переправы, где дорога сходилась в горло, тёмными квадратами лежала свежеотрытая земля — капониры под зенитки, отрытые за ночь. Копали в темноте, наспех, и копали не вообще, а под нас: ждали с утра именно отсюда, со светлой стороны, откуда я и повёл.

Встретили раньше, чем я довёл. За километр до цели по нам ударило — не снизу, а сверху и спереди, выше нашей высоты. Чёрные разрывы с рваным краем встали по курсу, один, другой, с упреждением. Тридцать семь миллиметров. Одна тяжёлая позиция за переправой, и доставала она нас там, куда счетверёнки не дотягивались: на подходе, на высоте, на выходе. Бил расчёт грамотно — клал не туда, где мы были, а туда, где будем. Я качнул машину, сбил ему упреждение. Счетверёнки пока молчали. Берегли низ. Ждали, когда мы сойдём к земле, в их эшелон.

Я вывел кнопку передачи.

— Бабенко, Панин — по батарее, с ходу, один заход и сразу с набором вправо, в солнце, чтоб тяжёлая вас по высоте не достала. Остальные за мной в круг, по переправе и скоплению. Тридцать семь за переправой: на подходе и выходе ниже пятисот долго не висеть, под него не лезть. Михаил, лента.

— Полная, — отозвалась задняя.

* * *

Бабенко с Паниным пошли на батарею первыми.

Снизились с разворота, с тысячи до семисот, легли на батарею с ходу, один за другим, чтоб тяжёлой досталась пара целей, а не одна. Шли отлого, не пикируя — горбатый не пикировщик, — и сыпали по всей позиции разом, не выцеливая отдельный ствол. Сотки сошли, две машины, восемь бомб; от первой пары вниз пошли тёмные капли, отстали по инерции, легли с упреждением на скорость. Встали кусты разрывов, один за другим, по приземистым силуэтам под сетью. Батарею накрыло дымом и поднятой землёй. Тридцать семь повела было по уходящим, но Бабенко с Паниным уже задрали носы и тянули в солнце, на тот угол, где тяжёлая их теряла. Один заход — и обе вышли. Батарея молчала.