— Не вытяну ведь. Слышу.
И слушал дальше, наклонив голову, как слушают, на сколько ещё хватит чужого сердца, — а я стоял с тем, что нёс под рёбрами, и впервые за зиму считал не то, сколько простоит немец на этой реке, а то, сколько ещё простоит у этой семёрки он.
Глава 24 «Мороз»
Плевок у меня примёрз к воротнику прежде, чем я дошёл до капонира. Пятого января аэродром перестал быть аэродромом и сделался кузницей, в которой с ночи ковали один-единственный вылет: на каждой стоянке горел огонь, и люди возле него работали не оружием и не лопатой, а теплом — отвоёвывали по градусу у застывшего железа.
Подошёл я затемно и в первую минуту не понял, воюют у семёрки или хоронят. Под крылом семёрки горели две лампы и тлела жаровня — ведро с углями, пробитое дырами, — и в этом неровном жёлтом свете двигались тёмные фигуры, медленно, как двигаются люди, которым холод сковал и спину, и руки. Капот был снят. Над открытым мотором висел брезент, чтоб тепло ламп не утягивало в небо, и из-под брезента шёл пар. Прокопенко стоял на стремянке, по локоть в моторе, и качал что-то, и масло у него по руке шло не текучее, а как студень, тянулось за рукой нитями и не капало.
— Не запускается, — сказал он, не оборачиваясь, и голос у него был не злой, а ровный, выстуженный. — Третий час грею. Масло встало колом. Винт руками не идёт — намертво. Дам воздух — он баллон высосет в пустую, и не провернёт.
Я знал эту арифметику зимы. Масло в картере на таком морозе густеет до киселя, потом до сала; винт примерзает в нём, как ложка в загустевшем вареве. Воздушный самопуск бьёт из баллона коротко и зло, на два-три проворота, — а если масло держит вал намертво, баллон уйдёт в свист и пшик, не стронув мотора. Аккумуляторы за ночь на холоде садятся, тока в них на четверть силы. Запускают по одному, от одного баллона на всю стоянку, по очереди, — и каждый пустой пуск — это украденный пуск у соседней машины.
— Лей горячее в маслобак, — сказал я. — Воду в радиатор. Грей дольше.
— Льём, — отозвался снизу боец из БАО, и я узнал по голосу мальчишку, что таскал нам воду неделю. — Третье ведро. Стынет быстрей, чем доносим.
От соседнего капонира донёсся короткий злой свист — баллон, ушедший впустую. У Бабенко пытались запустить и не провернули: воздух высосало в свист, винт не стронулся, и теперь баллон надо было откатывать к компрессору и качать заново, а это час, которого до вылета не было. Один баллон ходил по стоянке от машины к машине, и каждый пустой пуск воровал воздух у следующей; земля считала не моторы даже, а пуски, оставшиеся в баллоне, и распределяла их, как распределяют последние патроны.