Глава 25 «Питомник»
Четырнадцатого января наряд пришёл по тому, что я неделю держал в уме как несделанное, — и мороз в то утро отпустил ровно настолько, чтобы земля подняла восемь машин, не больше.
— Питомник, — сказал Трофимов и положил палец на карте не на точку, а на короткую жирную чёрточку посреди обвода — взлётную полосу, которую штаб обвёл синим дважды. — Главный их аэродром в котле. Всё, что Паулюсу с воздуха возят, садится сюда: патроны, бензин, сухари, отсюда же вывозят раненых и штабных. Разведка с утра дала: транспортники идут волной, садятся, разгружаются. Пока борт на земле — он час стоит, его руками разгружают, конвейера у них нет. Вот этот час нам и дают. Сжечь на земле, перепахать полосу, чтоб следующий не сел. Не в воздухе их гонять — на земле жечь.
Он выпрямился и добавил то, что я и без него знал по той разгрузке, которую засёк глазами ещё пятого, проходя стороной над дальней полосой:
— И запомни, Соколов. Тут тебе не очаг в развалинах. Это у них пуповина. Эту полосу они держат всем, что у них от зенитки осталось. Жидко там не будет.
— Не будет, — согласился я. — Зайдём, пока борта на земле, по разгрузке. Полосу — сотками, под колесо садящемуся. Один заход плотный, второй — если живые, и сразу домой. Над полем над их зениткой не виснем.
Прокопенко выкатывал семёрку из капонира затемно. Руки так и не отошли — то же тряпьё поверх кожи, и стремянку с ключом он принимал через намотку, прихватывая коротко, как берут со сковороды. Про это мы оба молчали: я не спрашивал, он не жаловался. Он заговорил о другом, прислонясь плечом к капоту выхоженного им чужого мотора:
— Бас держит ровней, чем на Мышкове. Я его за неделю обходил. Газуйте мягче на вводе, он добор любит постепенный. И назад его привезите, Алексей Петрович. Я в него много вложил.
Оружейники подвешивали под семёрку то, чем по аэродрому работать сподручнее: эрэсы под обе плоскости, в бомболюки — по две сотки да россыпь осколочных в кассеты, по разгрузке, по тем, кто у бортов копошится. Сержант-оружейник, заводя последний эрэс на направляющую, бросил, не разгибаясь:
— Сотки, командир, кладите в полосу, в укатанное. Воронка на ней — он на неё больше не сядет, пока не зароет, а зарывать ему нечем, лопат мало, земля колом. Осколочными — по разгрузке, по живому. А борт горбатый сам займётся, по нему эрэсом в крыло, у него там бензин.
Я прошёл вдоль семёрки от хвоста к носу, качнул элероны рукой за консоль — пошли свободно, без закуса, — отвёл ручку до отказа влево и до отказа вправо, послушал, как отзываются рули на холоде. Мотор грели с ночи, и он на запуске взял с третьего воздуха ровней, чем брал на Мышкове, — Прокопенко за неделю и впрямь приучил его к холоду. Пушку прогрел короткой ещё на стоянке — в мороз без этого первый снаряд застревал: так и вышло, первый пошёл с малой задержкой, второй и третий легли ровно. На взлёте восьмёрка собралась над полем парами, пристроилась за семёркой, и мы пошли внутрь обвода, к той полосе, что я держал в уме с пятого числа.