Вечером над листом разбора я впервые выводил не про мост и не про полосу — про танки. Вписал, что в лоб броню не берём и не за тем ходим. Что бить надо вдоль колонны и по тому, что танк кормит и тащит: по бензину, по пехоте на колёсах, по тягачам. Что один заглохший от эрэса в корму танк — это удача, а не норма, и считать надо не башни, а час задержки. Вписал две горящие головы бензовозов, выгоревшую середину, заклиненный хвост — и колонну, что встала на час-два на дороге к Аксаю. Вписал дробь по сёминской плоскости и свой добитый мотор как цену этого часа.
То, чего в разбор не впишешь, ложилось не на лист. Я придвинул к лампе карту, ту, по которой утром Трофимов вёл карандаш от Котельникова к Аксаю, и провёл по ней пальцем сам — от станции вверх, к кольцу. Палец на дороге не лёг ровно: дрожал мелко, как после захода, и я прижал его к бумаге, к Мышкове, и подержал, пока не унялось. Котельниково кончится так, как я знал про мост, как знал про дату на калаче, — но между этой картой и тем, чтоб руками задержать броню хоть на час, лежала вся зима, и проходить её предстояло заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме. Я убрал руку с карты. До Аксая по ней было два пальца. До конца — куда больше, и я молчал об этом дольше, чем нужно.
Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки и светил под кожух — глубже, чем зашивают на ночь дробь. Ключ его постукивал уже не тем мерным перебором, под который машину доводят к утру, а вразброд, с провалами тишины, где он что-то щупал и молчал. На юго-западе, далеко за обводом, в той стороне, куда мы сегодня ходили и куда пойдём завтра, кромка горизонта тлела рыжим, рваным понизу, — горела дорога от Котельникова, та, что мы били, и ещё что-то горело там, чего мы не били, потому что колонна была не одна.
С КП к ночи передали новое: пока мы жгли хвост, передовые немца прошли ещё. Вышли к Аксаю, зацепились за переправу, лезут дальше, к Верхне-Кумскому. На завтра наряд лёг по тому же квадрату — новая колонна, та же дорога, та же броня. И я лежал в темноте под паузы прокопенковского инструмента и считал теперь не задержанные часы. Я считал, на сколько мотора моей семёрки ещё хватит на эти довороты по корме — и выходило, что, может, и не до Мышковы.
Глава 22 «По танкам»
Цистерна подползла под нос, и я отпустил первую пару эрэсов.
Под плоскостями хлопнуло, две огненные стрелы протянули за собой дымные нити над самым снегом и вошли в борт и под брюхо — и вспухло высоко, жёлто-чёрным грибом, как даёт один бензин: длинную тёмную тушу распороло огнём, плеснуло горящим на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул, прошёлся по грузовику следом — по тенту, по бортам, осколочно-зажигательным, — и тот клюнул в кювет, и с него горохом посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором влево, не давая себе виснуть.