Один. Из полутора сотен. Возле моей заглохшей туши, у горящего бензовоза, по снегу разбегались чёрные фигурки и волокли к танку трос, цепляли за корму — растащить, освободить колею, гнать дальше. Этот они растащат. И тот, что ушёл вперёд, пока мы жгли хвост, уже катился к Аксаю, и за ним второй, и третий, целые, под полной бронёй. Я не считал свой единственный вставший танк. Я считал то, что велел Трофимов: пробку. Час, два, пока растащат горящие бензовозы, спихнут выгоревшие грузовики, перегрузят бензин из уцелевших цистерн. Час, два колонна не шла к Аксаю — и это, а не заглохший мотор в чужой корме, было сегодняшним нарядом.

Завтра она снова двинется. И таких колонн у него не одна. Зиму эту предстояло пройти заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме — и каждый отнятый час ложился в общий счёт, который сводили не мы и не сегодня.

* * *

Прокопенко считал заходящие на посадку не пальцами, а вслух, под нос, по бортовым номерам, и сбился только на сёминском — тот выкатился последним, кренясь на правую, прокатился длинно за всех и встал у самого края полосы. Восемь номеров, все назвал. Все сели.

Я поставил семёрку в капонир, заглушил — и в открытый фонарь сразу потянуло горячим, перетопленным маслом, тем же запахом, что стоял над капотом в прошлый раз. Прокопенко подошёл, не спрашивая. Лёг ладонью на капот, теперь уже касаясь, подержал, будто слушал ею что-то под кожухом, и долго ничего не говорил. Потом ушёл под правую консоль, к нижней её поверхности, где темнело свежее, мелкое, дробное — колонна и меня краем мазнула, — и оттуда, из-под крыла, спросил, сколько дырок считать, провёл по ним пальцем и вернулся к капоту.

— Опять грели, Алексей Петрович. — Складка у рта легла глубже, чем от слов. Он не сказал ни про подшипники, ни про прошлый раз, ни про то, что эрэсом по танку — потому что нечем больше; всё это он уже говорил и теперь молчал об этом. Сказал одно, тихо и не как про мотор: — Только он у вас один.

— На довороте. По корме танка заходил, сверху. Вскрывай. Сколько дашь — на том и пойдём.

— Куда деться, — отозвался он и пошёл за лампой.

К землянке стягивались по одному, кто откуда. Сёмин показывал Морозову на пальцах, как тянуло вправо и как он рулём выправлял. Воробьёв держался у правого крыла семёрки, на своём. Гладков подошёл, когда остальные уже сошлись, — он садился после Сёмина, оттого что вёл его до самой полосы, — и сказал коротко: дробь в плоскости, лонжерон вроде цел, дотянули. Сказал и встал курить. Он привык доводить подбитых, и это входило теперь в счёт его работы.