— Сёмин сел? — спросил он уже у меня, глядя не на меня, а на восток, на хвост семёрки. — Тянул к своим. Панин при нём. Ждём доклада.
Складка у рта, которая встала у него к лету, обозначилась чуть глубже. — Дотянет. — Он сказал это не мне, а в сторону восточного горизонта. — Мотор крепкий. Я его в июле перебрал. Дотянет. — Дотянет, — повторил я по его же шкале.
Панин доложил с соседнего точка к восьми. Сёмин сел на брюхо у хутора за Конной, на свекловичном поле, в полосе нашей стрелковой дивизии, не дотянув двенадцати километров. Посадил на ровное, без огня. Сам цел. К вечеру за ним обещали полуторку, а машину — списывать: на брюхо, с пробитой системой охлаждения, на чужом поле, она своё отлетала.
Я отметил на карте точку, где он сел. На юг от меня, за горизонтом, стояло мутное марево — Люфтваффе работало по городу, километрах в сорока отсюда. К этому городу, по всем картам, какие я держал в голове, степь однажды вернётся, и здесь, у реки, всё повернёт. Но это было за горизонтом и за зимой. Здесь, на Конной, утром первого сентября, у меня была одна семёрка с дырой по правой плоскости, восьмёрка с ещё не сведённым счётом пробоин и одна пустая стоянка — Сёмина.
Я прошёл к седьмой. Прокопенко уже стоял на стремянке у конца консоли, прикладывал заплату из дюраля, размечал отверстия под заклёпки. Рядом, на разостланном брезенте, лежал его инструмент — в том порядке, в каком он держал его всю войну: ключи по росту, заклёпочник, ножницы по металлу, банка с заклёпками, ветошь. По этому порядку я научился читать его вернее, чем по лицу. Сегодня всё стояло на месте. Только ветошь лежала не сложенной вчетверо, как он складывал её всё лето, а брошенной комком у банки.
Я задержал на ней взгляд на секунду. Потом прошёл мимо, не сказав ничего. Вечером он сведёт по полку точный счёт — по каждой машине, по каждой дыре, как сводил его всю кампанию; и первой строкой в этот счёт пойдёт пустая стоянка Сёмина, по которой считать уже нечего.
Завтра в четыре пятнадцать он снимет чехол с турели, прогреет семёрку короткими дачами, и мы снова выйдем к полосе. Без отхода — так стоял приказ. Так и стояли.
Глава 2 «Пробоины»
К вечеру стало видно, чего стоило утро.
Машина с боевого возвращается не целой — это понимаешь не в воздухе, где считать некогда, а на земле, когда техники расходятся по капонирам и ведут ладонью по обшивке. К семи по Конной от стоянки к стоянке шёл один и тот же осмотр: техник находил рваный край, обводил мелом, отступал на шаг, искал следующий. К сумеркам меловых кругов набралось столько, что по ним читался весь вылет, как сводка: где нас держали плотно, где пожиже.