Я сидел у его ящика с инструментом до света. Ключи в нём лежали по росту, от большого к малому, как он их клал; в каждом пустом гнезде ветошь была сложена вчетверо — он складывал её так каждый вечер, и эта последняя осталась сложенной. Я ничего не взял. Только переложил банку клея для заплат, что стояла у самого края и могла свалиться, на середину, к ключам, — поправил за ним то, что он сам всегда поправлял. От этого мелкого, никому не нужного теперь движения у меня впервые за ночь перехватило горло.
Войну я знал наперёд. Эту ночь — нет. Её не было ни в одной моей памяти; она была его, живая, не из книг, и переложить её назад, как банку клея на ящике, я не мог.
* * *
Утром семёрка летела.
Я обошёл её, как обходил он, — провёл ладонью по капоту, по той консоли с недорезанной заплатой, где осколок выбил свежий край рядом со старой клёпкой. Качнул ручку влево-вправо, проверяя, как ходят элероны после ночного жара; правый отзывался чуть туже — повело перкаль у пробоины. Мотор взял с третьего воздуха, как он сказал последним. Чужой механик, присланный из БАО взамен, ждал у плоскости с формуляром в руке, и был он не плох, видно было, что рукастый; но он держался на месте, на котором два года стоял другой, и принимал машину, которую знал по бумаге, а не по каждой её заклёпке, не по тому, с какой заплаты на консоли началась осенняя полоса.
Я подписал ему приёмку, поставил число — и не сразу вспомнил, какое: дни в ту зиму шли без чисел, по вылетам да по потерям. Механик принял формуляр молча, понял, что говорить тут нечего, и это я ему зачёл.
— Чехол снять? — спросил Ковальчук от задней, тихо, как спрашивал всегда не про то.
— Сними, — сказал я. — Летим.
Северный котёл ещё сидел в подвалах и держал палец на спуске, и нас опять посылали его доламывать — половину легче, чем целое, как он сказал над капотом в то утро, когда разрезали котёл, и как повторил вечером Трофимов. Я поднял семёрку в холодное белое утро — целую, выхоженную им до последнего его часа, — и повёл на север, на завод. А внизу, на дальнем краю стоянок, у пустого теперь капонира, стоял на морозе нетронутый стакан под ледяной коркой, и рядом лежала недорезанная заплата и лопата, обмотанная тряпкой, которую больше некому было взять через неё, чтобы не обжечь стёртых рук.
Глава 29 «После налета»
Лом отскакивал от земли, как от рельса.
Мёрзлый грунт у края лётного поля брал плохо — звенел, отдавал в локоть, крошился по верху, а ниже стоял слитной плитой, и две похоронные команды БАО долбили его по очереди, сменяясь, грея ломы у разведённого тут же костра. Мороз держал крепко, и пар от дыхания висел над ямой так же, как над прогреваемыми за полем моторами. Копали одну яму на всех, кого взяла ночная серия: старшину Прокопенко, двух мотористов с дальнего края стоянок и оружейника, что не успел упасть в свою щель. Глубоко не брали — земля не давала; брали, сколько успевали до вылета, потому что вылет всё равно был.