* * *
Стоянка Тихонова лежала на отшибе, между капониром Морозова и краем поля, и пустоты в ней было ровно на одну машину. Машины не было. Всё остальное было.
Чехлы его механик снял ещё затемно, по привычке, до того как узнал, — снял и сложил, как складывают перед вылетом, который будет. Теперь он сворачивал их обратно, медленно, не зная, куда деть руки и сами чехлы: машины под них не было, а вынести было некуда. Брезент на моторную раму лежал на ящике, отвёрнутый углом, готовый. На том же ящике — кружка, прикрытая от пыли куском фанеры. Чай в ней механик нёс к запуску, к трём тридцати, чтоб лётчику было чем согреться перед тёмным взлётом; чай остыл, фанеру никто не снял. Шлемофон Тихонов оставил на стоянке вчера, как оставляют до утра то, что наденешь завтра первым; он так и висел на штыре подвески, пустой, с откинутыми наушниками. Утром его не надели.
Морозов поставил машину в свой капонир и обрубил мотор; винт ещё ходил по инерции, а он уже сидел в кабине неподвижно, не отстёгиваясь, и вышел, только когда лопасти стали. Прошёл вдоль плоскости, отдал стрелку команду — что осмотреть, что доснарядить, — ровным голосом, по делу. О Тихонове не сказал ничего. У них было полгода одной пары, а то, что за полгода набирается между ведущим и ведомым, на стоянке словами не выкладывают. Потом он поглядел через прогал, на отшиб, на пустое место с чехлами и кружкой, — недолго, ровно столько, чтобы увидеть, что там пусто, — и отвернулся к своей машине. Держал своё работой по железу. Я прошёл мимо, не тронув: трогать было нельзя.
Сёмин, пеший со вчера, подошёл к стоянке Тихонова первым из тех, кто мог. Взял у механика один чехол, свернул в скатку, отнёс в каптёрку — и сказал что-то короткое, не про Тихонова, про чехол: куда класть, на какую полку. Механик отдал ему второй, не разгибаясь, снял с ящика фанеру, поглядел на остывший чай и поставил фанеру обратно. Шлемофон со штыря снимать не стал. Так и остался стоять у пустого места, где к четырём пятнадцати стояла машина, а к началу седьмого не стояло ничего, — и шлемофон висел над ним на подвеске, пустой, с откинутыми наушниками, поворачиваясь на штыре от степного ветра.
Глава 4 «Зеленый»
Пополнение пришло на другой день после Россошки — не четверо, как обещал Трофимов, а двое, и в первую эскадрилью из них достался один. Сержант Сошников.
Их привезли к вечеру на той же полуторке, что возила раненых и почту, выгрузили у штаба с тощими вещмешками, и они стояли там, двое, оглядывая аэродром так, как оглядывают незнакомый двор: не зная ещё, где столовая, где землянки, где будут спать и с кем летать. Второго забрали во вторую эскадрилью. Сошников остался мне.