* * *

Светало. Северный фас открывался под нами серой, изрытой степью — балки, дороги, чёрные пятна вчерашних пожаров, и впереди, у развилки за балкой, цель: скопление, что земля просила снять.

Не батарея, как у Россошки. Цель помельче — машины, повозки, миномётная позиция в складке, по заявке пехоты, которой эти миномёты не давали держать кромку. Но развилку и подходы к ней немец обжил. По нижнему эшелону, у самых дорог, стояли счетверёнки. Две, может три — я считал их по тому, как легли первые трассы, когда мы сошли пониже. Дальше, за балкой, отметилась одна тяжёлая, тридцать семь. Она дала по нам на подходе пару разрывов, высоко и в стороне, и замолчала, приберегая себя для тех, кто полезет высоко. Лезть высоко я никому не дал.

Я повёл группу в круг.

Первая пара — моя. Я подвёл прицел под голову колонны и пустил эрэсы с обеих консолей. Они легли по машинам, выбросили первый дым в две точки. Я довернул и дал из пушки по тому, что не занялось, — короткими, по две-три снаряда; под крылом мелькнула повозка, лошади, рвавшие постромки в стороны, кузов, вставший поперёк дороги. Захаров шёл следом, добивал то, что я поднял, но не дожёг. Дорога занялась от края до края.

Гладков с Бабенко взяли миномётную позицию в складке. Её с воздуха почти не видать — бьёт по вспышкам, и кладёшь по тому, как ложатся свои на земле. Гладков зашёл с разворота, низко, вдоль складки, чтоб эрэсы легли не поперёк, а в длину оврага; первый залп дал недолёт, второй накрыл по самому дну. Бабенко вошёл за ним под малым углом и прочесал складку пушкой из края в край, по тому, что Гладков расшевелил. Вспышки оттуда больше не поднимались.

Низ ожил. Счетверёнки потянули вверх свои частые пунктиры, со всех точек разом, сводя их к той дуге, по которой мы шли один за другим. На третьем проходе очередь легла ближе вчерашнего — расчёт примерился к нашему кругу, ждал в одной точке; я обманул его, свалив пониже, к самой балке, и довернув раньше, чем он положил поправку. Ковальчук сзади работал по тем, что ближе, — короткими, экономя ленту, докладывал по-новому, как я велел вчера: «слева одна», «достал», «осталось две трети».

Дым над развилкой поднялся плотный — горели машины, горел бензин с какой-то цистерны, — и с третьего захода низ читался уже хуже: цель уходила в собственную гарь.

По плоскости Захарова на выходе прошла очередь; он доложил так, как делал всё: «Держу. Иду» — два слова, и ни одного лишнего, будто и слова у него были на счету, как патроны. За полтора года, с осени сорок первого, я ни разу не слышал, чтобы он сказал в эфир третье, без которого можно. Ковальчук сзади держал низ и докладывал, как я велел: «справа ближе» — я довернул, турель ударила короткой, пришло сухое «готова». Так и шло круг за кругом: я бил перед, он держал зад. Но дольше висеть было нельзя — дым съедал цель. Оставалось ввести последнюю пару и уходить.