Гончаренко набросил на турель чехол — машину надо было прибирать на ночь, война войной, а семёрка завтра, может, и не полетит, но осмотреть и укрыть её было надо. Я постоял у голого капота, отдавая семёрке остывать, и думал не о Звезде, и не о майоре, и не о девяноста одном вылете на лицевой стороне бумаги. Я думал о второй колонке. О том, что Звезду дают одному, а зарабатывали её все, и большинства уже нет, и носить её мне придётся за них — за Тихонова, за Захарова, за того, кто наливал по ордену и до своего последнего ордена не дожил. То, что я знал заранее, сбылось и сошло с меня ещё второго февраля, и тянуть его дальше было нечего. А этот вес — две колонки на одном листе, девяносто один и пустые койки, — этот вес был не из будущего и не из знания, этот я заработал тут, руками, и его мне предстояло нести и на запад, и до конца, и дальше всякого конца, какой я знал.
Над полем стояла та же зимняя тишина, что и второго февраля, и на западе не было зарева, и впереди была долгая дорога, которую я тоже знал. Но это было завтра. А сегодня я был майор, и был представлен к Звезде, и взял её на своих условиях, со строем, и стоял у живой семёрки на отбитом поле, среди своих живых, и этого пока было довольно.
Глава 33 «На запад»
На той стороне поля затемно прогревали первый мотор, и уходил он не из нашего полка.
Соседний истребительный поднимался раньше — так и положено было: истребители вперёд, готовить небо на той стороне, штурмовики за ними, когда площадку примет передовая команда. Я застал их уже на разбеге сборов. Технари сворачивали чехлы, скатывали в кузова стартовые тележки, носили на руках баллоны; у ближнего капонира оружейник снимал с Яка пустые держатели, потому что в перегон шли облегчёнными, без подвески, на одном маршрутном горючем. Над полем стоял общий мороз и общий запах прогретого масла, который тут с осени не выветривался ни на час.
Лисицына я нашёл у его машины. Он стоял в распахнутом реглане, без шлемофона, и водил карандашом по карте, расчерченной по высотам, — он и тут читал землю эшелонами, а не по дорогам, как читал её всю осень. Обветренный дочерна, сухой, быстрый; за полгода он почти не изменился лицом, только у глаз пролегло то, что у всех нас пролегло за эту зиму.
— Уходите, — проговорил я. Не вопросом — я видел.
— Уходим. — Он сложил карту, не глядя, привычным движением вчетверо. — Нам первыми, тебе следом. Площадку под тебя я и посмотрю заодно, как сяду. Подходы там низкие, балка с запада — будешь заводить, не цепляй её на выпущенном.
— Посмотри, — попросил я.