— Знаю, чем вырастил.

— Тогда знаешь и моё условие. — Я положил руку на свёрнутую карту, на тот её край, где была степь к западу. — Зам по лётной — беру. Но летающий зам. Который сам поднимает машину, сам приводит молодняк назад и сам хоронит, если не привёл, — а не считает их потом по чужому докладу.

Он молчал.

— Дай мне майора, дай Звезду, — договорил я тише. — А строй оставь. На том возьму. На другом — нет.

Трофимов не ответил сразу. В печке догорело, и в блиндаже стало темнее на один уголёк. Он опустил глаза на лежавшую оборотом кверху бумагу, тронул её край пальцем, выровнял под гильзой, как выравнивал весь разговор, и не поднимал глаз дольше, чем поднял бы, если б ответ у него уже был готов.

— Условие, — сказал он наконец.

— Условие, — сказал я.

— На своих условиях берёшь Звезду. — В голосе у него не было ни укора, ни усмешки — была усталость командира, который полгода терял людей и которому один из оставшихся ставит условие, и командир видит, что условие верное. — Ладно. Летающий зам. Я наверх так и подам: оставить за лётной работой, к строю не запрещать. Майор Соколов, заместитель командира полка по лётной части. С эскадрильи снимешься, как введу нового комэска, — но в воздух будешь ходить, пока я командую. Идёт?

— Идёт.

Он встал, обошёл стол и подал мне руку — не как командир подчинённому, а как один летавший другому.

— Поздравляю, майор. — Он не отпустил руки сразу. — Заработал. И Звезду заработал, и условие своё заработал — потому что прав. Иди к машинам. Приказ объявлю перед строем, как положено, а это — между нами.

* * *

К стоянкам я шёл через мёртвое поле, мимо чужих капониров и засыпанных снегом остовов транспортников, которые мы полгода ловили в воздухе, а теперь они стояли тут рядами, и снег насыпался им в открытые грузовые люки.

Семёрка стояла в дальнем чужом капонире, том, что Гончаренко выбрал ей за тепло. Капот у неё был голый — той льняной обмотки, что Прокопенко вёл по картеру внахлёст и сам пропитывал на ладони отработкой, чтоб не дубела на морозе, никто так и не вернул, и Гончаренко, принявший машину из БАО, мотать её по-своему не стал, а решил, что и так греется, мороз отходит. Рука моя за эти недели отвыкла искать под собой на капоте знакомый чёрный валик, отвыкла так же, как отвыкла и на сборе называть правым ведомым того, кого справа уже полгода не было.

Гончаренко возился у консоли — той, с двумя заплатами в одно место, что битая зенитка любила метить, как дятел одно дерево. Он услышал меня, разогнулся, сунул отвёртку рукоятью вниз в нагрудный карман комбинезона.