Он дочитал и положил бумагу на стол лицом вниз, оборотом кверху, потерями кверху.

— Вот на чём стоит твоя Звезда, — сказал он. — Полк подняли в августе. Тех, с кем ты под Сталинград пришёл, в эскадрилье — половины нет. Койки летние пустые, зимние пустые. Звезду дают одному, а заработали её все, и большинства уже нет, чтоб её поносить. Это я тебе говорю не для того, чтоб ты от неё отказался. Это я говорю, чтоб ты её носил с тем весом, какой ей положен.

Я взял бумагу. Перевернул лицом вверх, потом снова оборотом — лицевой и потери, две колонки одного и того же полугодия. На лицевой — девяносто один вылет и шестьсот двенадцать, и тонны, и цели. На обороте — Тихонов, Захаров, Прокопенко в одну строку с числом. И между этими двумя сторонами одного листа не было зазора: одно стояло на другом, как Звезда на койках, и иначе сосчитать было нельзя.

— Понял, — сказал я. И замолчал, потому что слов, которые тут полагались бы, у меня не было, как не нашлось их второго февраля.

* * *

— Теперь о звании, — сказал Трофимов и отодвинул бумагу. — Майор — это уже не кабина одна. Майор у меня в полку — это заместитель. Штаб, планирование, приёмка пополнения, разбор за всю часть, не за одну эскадрилью. Я тебе это предлагал в сентябре, после Тихонова. Ты тогда сказал — рано.

— Сказал, — подтвердил я.

— Тогда было рано. Сейчас не рано, сейчас поздно. — Он накрыл оборот бумаги пятернёй, ту колонку, что лежала книзу, придержал, будто она могла встать. — Глянь, кто остался. Сошников молодой. Дёмин из санбата, на чужой машине. Бабенко тянет, но он ведомый, не ведущий. Тех, кто водил, у меня в полку — ты да Морозов, и всё.

— И Гладков, — сказал я.

— И Гладков. Трое. — Он не сбился. — Перелетим на запад — пришлют сырьё, как присылали в августе: налёт по полста часов, заход с третьего раза, выход в землю. Их кто-то должен встретить раньше, чем встретит их немецкая зенитка. Не я. Я командую полком, а не учу садиться. — Он смотрел на меня прямо, командир командиру. — Майора и Звезду тебе дают за твою кабину. А мне ты нужен не за кабину. Мне ты нужен, чтоб у меня к лету было кому водить пары. Зам по лётной — это оно и есть.

Я слышал в этом старый разговор — тот, что начался в сентябре над пустой стоянкой второй пары и который я тогда закрыл одним словом. Закрыл, а он вернулся, как возвращается всё, что не выплачено до конца. И в этот раз он был прав, и я это видел; правда была не в звании, правда была в том, что водить и вправду стало некому.

— Сырьё учат не за столом, — ответил я. — Сырьё учат в строю: ведущий ведёт, ведомый смотрит и живёт. Я Сошникова не разбором вырастил.